Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 32)

Мама отводит меня обратно за стол и что-то говорит громким и притворно-радостным голосом, но я не слышу, что она говорит, потому что смотрю на свою голубую тарелку. Один из тостов разрезан на две половинки, так что теперь на моей голубой тарелке лежат два средних тоста и один большой, а это еще хуже, чем было, потому что два посередине, а один в начале и их нельзя съесть, потому что это не завтрак. Завтрак — это когда на тарелке три ОДИНАКОВЫХ французских тоста. Я не могу это съесть.

В желтой коробке ноль французских тостов, а на моей тарелке один большой и два средних, а три нет нигде. Везде или ноль, или начало, или середина, а я не могу съесть завтрак, потому что я не закончу завтракать, если тостов не три. Я не смогу одеться и пойти на улицу качаться на качелях, потому что я одеваюсь и иду на улицу качаться ПОСЛЕ завтрака, а позавтракать я не смогу, пока тостов не будет три.

Я знаю, как с этим справиться. Если мама разрежет большой тост на две половинки и потом уберет одну, тогда у меня будет три средних тоста. И тогда я смогу съесть завтрак. Или она может разрезать один средний тост пополам и убрать одну половинку, тогда у меня будет один большой, один средний и один маленький тост. Это не так хорошо, как три одинаковых тоста, но такие три тоста я съесть смогу. Я смогу съесть большой, средний и маленький тост, потому что их будет три, а три — это сколько тостов я всегда ем на завтрак, и это хорошо. Тогда я смогу позавтракать, почистить зубы, поиграть с водой в раковине, переодеться, пойти на улицу, покачаться там на качелях и повидаться с Дэниелом.

Но я не могу подсказать маме, что надо делать, потому что мой голос сломан. И я не могу разрезать большой или средний французский тост на две половинки сам, потому что я не чувствую своих рук. Я не могу перейти в Комнату Рук, потому что я застрял в Комнате Ушей. Я застрял в Комнате Ушей, потому что я слушаю, как кто-то визжит.

Пока я слушаю этот визг, я теряю свое тело. У меня появляется странное смутное ощущение, как будто я поднимаюсь в воздух и улетаю из кухни. Я не хочу подниматься в воздух и улетать. Я хочу три французских тоста. Но у меня нет голоса и нет тела. У меня появляется странное смутное ощущение борьбы, горячее и сердитое, потом потное и прохладное. Но бо́льшая часть меня все еще в Комнате Ушей, слушает, как кто-то визжит.

Теперь я вернулся обратно в свое тело. Я в ванной, смотрю, как вода течет в раковину, а потом я вдруг понимаю, что это я визжу. Я начинаю визжать громче и снова теряю свое тело. Я продолжаю визжать, чтобы я мог стать визгом, а потом я превращаюсь в звук того, что я ощущаю, и перестаю быть мальчиком в ванной, который так и не съел на завтрак три французских тоста.

Глава 19

Бет смотрит на часы. У них есть еще пять минут до выхода из дома. Грейси с Джессикой, готовые ехать, в одинаковых полупрозрачных белых рубашках и светло-голубых джинсах сидят за кухонным столом в ожидании Софи, которая все еще копается наверху.

— Софи! — кричит Бет. — У тебя две минуты!

Она заходит в ванную, чтобы напоследок окинуть себя взглядом в зеркале. Пригладив пальцами прядь волос, норовящую стать дыбом, она промокает успевший заблестеть лоб. Потом растягивает губы в широкой улыбке. В зубах ничего не застряло. Хотя она знает, что ей с ее светлой кожей, склонной в два счета обгорать докрасна и покрываться веснушками, а в последнее время еще и морщинками, стоит избегать солнца; всю эту неделю она ежедневно по часу в день лежала на террасе, пытаясь добиться здорового золотистого загара. На щеках у нее играет розовый румянец, глаза сияют. Миссия выполнена.

Фотографа с дешевыми расценками на пляжные фотосессии Бет нашла по рекламной листовке на доске объявлений в супермаркете, а идеальные белые рубашки купила через Интернет в «Олд Нэви» в прошлом месяце. Она заказала сразу четыре, для каждой из них, и они несколько недель ждали своего часа в шкафу, выстиранные и отглаженные. Накануне вечером они вчетвером покрасили ногти на ногах одинаковым перламутрово-голубым лаком. На всех четверых миленькие жемчужные сережки и подходящие к ним серебряные браслеты. Образцово гармоничное семейство с головы до пят. Бет улыбается и поздравляет себя с тем, как прекрасно она все организовала и все продумала.

— Мама!

Пронзительный вопль одной из ее дочерей заставляет Бет со всех ног броситься в кухню. Она окидывает Джессику взглядом. Крови не видно. Слез тоже. Никакой катастрофы нет. А потом Бет переводит взгляд на Грейси. Весь перед ее прекрасной полупрозрачной белой рубашки залит красным фруктовым пуншем. Грейси с полными слез глазами и потрясенным лицом держит в руке практически пустой стакан. А вот это катастрофа. Это просто катастрофа.

— Боже мой, Грейси! Что ты наделала!

— Это все Джессика! Она толкнула меня, когда я наливала себе пунш!

— Я ее не толкала!

— Толкнула!

— Я случайно, — говорит Джессика.

— Зачем ты вообще стала наливать себе пунш? — спрашивает Бет. — Я же сказала, что мы выходим через две минуты.

— Я захотела пить.

— Поди сюда.

Не дожидаясь, когда дочь подойдет ближе, Бет через голову стаскивает с нее рубашку и, оставив голую по пояс рыдающую Грейси в кухне, мчится в ванную. Там она заливает пятно жидким мылом и принимается тереть его под проточной водой. Пятно из темно-красного становится розовым, но никуда не девается. К тому же вся рубашка теперь насквозь мокрая. Надевать ее на Грейси нельзя. Бет бросает взгляд на часы. Им уже пора выходить.

Думай. Думай. Думай.

Бет снова трет рубашку. Пятно по-прежнему на месте. Рубашка по-прежнему мокрая. Времени уже нет. Ей придется с этим смириться. У них не будет фотосессии в одинаковых прекрасных полупрозрачных белых рубашках. С этой мечтой придется расстаться.

Ей нужен план Б. Ну хорошо, одинаковых белых рубашек на них не будет, но они все равно могут быть все в чем-нибудь белом.

— Грейси! — зовет дочь Бет. — Беги в свою комнату и надень белую рубашку!

— Какую?

— Любую! Бегом!

Бет делает глубокий вдох и медленно выдыхает через рот, пытаясь не утратить самообладания. Она возвращается обратно в кухню и устремляет взгляд на Джессику, которая стоит неестественно неподвижно, как будто боится моргнуть.

— Зачем ты толкнула сестру?

— Я не нарочно!

— Ладно. Постой пока здесь, только ничего не трогай. И не вздумай ничего пить!

Грейси возвращается в кухню в белой футболке с объемной фиолетовой надписью «Девчонки рулят, мальчишки молчат» на груди.

— Нет, нет, нет, — восклицает Бет, уже еле сдерживаясь. — Это не годится. Никаких надписей. Нужно что-нибудь без надписей. Пойди и найди однотонную белую рубашку!

— У меня нет однотонной белой рубашки! — говорит Грейси, все еще плача.

— Должна быть!

— Нету!

— Тогда пойди и возьми какую-нибудь у Джессики!

— Она будет велика!

Бет принимается мысленно перебирать весь гардероб девочек. Грейси права. Все белые футболки с рисунками. Бет смотрит на часы. Они опаздывают. Она никогда не опаздывает. Она любит приезжать заранее. Лицо у нее горит. Ее нежный золотистый румянец стал багровым от стресса.

В ход идет план В.

— Так, слушайте. У всех есть однотонные майки. Мне все равно, какого цвета. Главное, чтобы без надписей. Идите найдите любую и наденьте ее. Бегом!

Грейси с Джессикой наперегонки мчатся по лестнице на второй этаж, и Бет бежит следом за ними.

— Софи! — кричит она сквозь полупрозрачную ткань свой прекрасной белой рубашки, сдирая ее с себя в ванной. — Переоденься в какую-нибудь майку!

— Что? Это еще почему? — кричит в ответ Софи.

— Потому что я так сказала!

Все майки у Бет черные, так что переодевается она в мгновение ока. Она дожидается девочек у лестницы в коридоре, где на стенах висят грустные одинокие рамки из-под фотографий. Каждая уходящая секунда, кажется, отщелкивает у нее в висках. К ее удивлению, первой к ней присоединяется Софи. На ней красная майка без надписей, и выглядит она просто замечательно, если не брать в расчет лицо.

— Ты что, накрасилась? — спрашивает Бет.

— Самую чуточку.

— Где ты взяла косметику?

— У Алины. Ее мама разрешает ей краситься.

— А твоя мама тебе — нет.

— Это несправедливо!

— Жизнь вообще несправедлива. Поди-ка сюда.

Бет смотрит на подведенные глаза Софи потрясающего синего цвета. Она всего на пару дюймов ниже самой Бет. Вряд ли у нее еще долго получится запрещать старшей дочери пользоваться косметикой, но, по крайней мере, сделать так, чтобы на сегодняшней фотографии ее не было, в ее силах.

Она подавляет побуждение послюнить палец и потереть им накрашенное лицо Софи. Вместо этого она хватает дочь за руку и тащит в ванную. Выдавив на уголок полотенца немного жидкого мыла из дозатора, она мочит его под краном и принимается оттирать глаза и щеки Софи.

— Ай, у меня там прыщик!

— Прости. Блеск для губ можешь оставить, но это все.

Две младшие уже стоят в коридоре. На Грейси розовая майка, на Джессике голубая. Без надписей. И без пятен.

— Так, ладно. Выходим!

Они сбегают по лестнице, Бет хлопает в ладоши, давая Гроверу команду следовать за ними, и все мчатся к машине. Бет вставляет ключ зажигания и бросает взгляд на девочек в зеркало заднего вида. У Грейси глаза опухли от слез. У Софи все лицо в красных пятнах от слишком усердного трения, а на щеке действительно выскочил прыщ. Джессика сидит, сцепив зубы и скрестив руки на груди. Вид у нее надутый, но Бет понятия не имеет почему. Майки у всех четверых разного цвета, а лицо у Бет до сих пор пылает.