Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 22)

И разговаривать друг с другом мы тоже перестали. Я имею в виду настоящие разговоры. О том, что нужно сделать, мы как раз говорим, и очень много. «Ты купил Энтони СОК?» «Я еду в магазин, нужно купить СОК»? «Ты покачаешь Энтони на КАЧЕЛЯХ?» Он визжит, потому что хочет пойти на улицу и покачаться на КАЧЕЛЯХ». «Ты вынесешь мусор, съездишь в магазин, запустишь стирку, оплатишь счета?» Счета, счета, счета.

Мы произносим все эти слова, но ничего не обсуждаем. Все это не имеет ни малейшего смысла.

Я не говорю Дэвиду, о чем я думаю. А думаю я о том, что мы с ним — родители ребенка-инвалида, который никогда не будет здоровым, и что наш брак неполноценный. Я думаю об этом каждый день, но никогда не произношу этого вслух. Я не говорю этого Дэвиду.

У нас больше нет секса, и мне его больше не хочется, но я скучаю по той части меня, которая чувствовала связь с Дэвидом, которая испытывала возбуждение и хотела секса. Мы не говорим об этом.

Да и кому захотелось бы секса после такого дня, как у меня? К вечеру я вымотана морально и физически. Я вся в синяках от пинков и ударов Энтони и в следах от его укусов. Я выгляжу как жертва домашнего насилия. Я и чувствую себя жертвой домашнего насилия, но не говорю об этом Дэвиду.

Я не злюсь на Энтони, но я злюсь на жизнь. Во что превратилась моя жизнь? В ней не осталось места ничему, кроме аутизма. Если я не имею с ним дело непосредственно, то либо читаю о нем, либо говорю о нем, и я настолько от этого устала, что меня уже просто тошнит. И мне страшно, что ничего другого в моей жизни уже не будет. У Энтони аутизм, и он никогда не произнесет «СОК» и «КАЧЕЛИ», и не скажет, почему он визжит, и мы с Дэвидом не разговариваем друг с другом, мы просто сокамерники, которые отбывают срок в одной тюрьме.

Или, в лучшем случае, коллеги, терапевты-самоучки, которые работают с одним пациентом, чудесным мальчиком по имени Энтони, пытаясь вылечить его. Но у нас ничего не выходит. Он все никак не вылечивается. Его аутизм никуда не девается, и это та тема, которую мы оба старательно обходим в разговорах. Мы не говорим о нашей реальности, о том, что аутизм будет частью нашей жизни до конца наших дней и что нам нужно принять это. Как бы мне ни хотелось кричать, плакать и крушить все, до чего я могу дотянуться, как бы мне ни хотелось сопротивляться, бороться и просить, нам нужно принять Энтони с его аутизмом.

Почему мы не можем разговаривать об этом? Почему мы не говорим друг другу, что чувствуем, чего хотим, чего боимся? Что мы все еще любим друг друга? А любим ли? Любим ли мы все еще друг друга?

Прекрасный пример мы показываем Энтони, да? Эй, Энтони, давай ГОВОРИ. А то мама с папой не умеют. Мы по тридцать три часа в неделю занимаемся с Энтони, чтобы научить его общаться. Интересно, сколько часов в неделю понадобилось бы нам с Дэвидом…

Они с Дэвидом никогда не ходили к семейному психологу. Наверное, надо было. Но после всех занятий с эрготерапевтами, логопедами, специалистами по ПАП-терапии, к которым они водили Энтони, в группах поддержки для родителей и терапии горя, ни одно из которых не дало никакого результата, они не особенно горели желанием подписываться на еще одного специалиста и еще одну трату в своей и без того перегруженной разнообразными видами терапии жизни.

Оливия захлопывает дневник и думает с закрытыми глазами. Она каждый день понемногу перечитывает свои записи, вновь погружаясь в прошлое, пытаясь примириться с ним, обрести душевный покой. Она открывает глаза. Опять не вышло.

Она вздыхает и возвращается в кухню за вторым бокалом вина, но, едва открыв дверцу холодильника, вдруг слышит пронзительное треньканье. Она замирает, пытаясь сообразить, что это было такое. Она постоянно слышит в доме всякие шумы, зловещие, необъяснимые звуки, которые пугали ее, когда она только сюда приехала, но сейчас она испытывает скорее любопытство, нежели страх.

Туман, который нередко накрывает остров, обыкновенно поглощает звуки, приглушая их. Безмолвие густого тумана тут может быть прямо-таки физически ощутимым. Но иногда — она не знает почему — туман усиливает, искажает и рассеивает звуки, так что они могут быть слышны на расстоянии многих миль от своего источника. Оливия готова поклясться, что как-то раз слышала у себя в спальне, как на лодках в бухте переговаривались рыбаки. А иногда она слышит жутковатые мелодичные стоны, которые, хочется ей думать, издают тюлени на морском берегу.

Сегодня к вечеру тоже обещали туман, так что это треньканье могло быть перезвоном китайских колокольчиков у кого-нибудь из соседей, звонком велосипеда кого-нибудь из окрестных ребятишек или тележки мороженщика на пляже. Но это треньканье было громче, настойчивей. Ближе. Оливия вытаскивает из холодильника вино, и тут треньканье раздается снова. Может быть, кто-то звонит в дверь?

Она ставит бутылку с вином на столешницу, вытирает влажные руки о шорты, подходит к входной двери и открывает ее.

— Привет, Лив.

Оливия ахает. Честно говоря, она не ожидала никого там увидеть. И уж определенно не ожидала увидеть его.

— Дэвид?

Глава 11

Сейчас девять пятнадцать, и Бет уже высадила девочек у местного общественного центра. Грейси с Джессикой там нравится, а вот Софи терпеть его не может. Игры, поделки и прочие подобные развлечения она явно переросла уже к концу прошлого лета, в свои двенадцать, когда начала жаловаться, что в городском лагере «скучища». Что ж, если в прошлом году была скучища, то в этом просто мучение. Но что поделать, если именно там во время каникул организуют городской лагерь для ребят, которые еще недостаточно взрослые, чтобы устроиться куда-нибудь подрабатывать на лето. Пусть уж лучше ее старшая дочь мучается в общественном центре, чем весь день слоняется по дому, точно так же изнывая от скуки и мучаясь.

Высаживая девочек на парковке общественного центра, Бет пожелала всем троим:

— Хорошо вам провести время!

Джессика с Грейси улыбнулись и помахали ей руками на прощание, Софи же ответила:

— Можешь не беспокоиться, мне там точно хорошо не будет! — И хлопнула дверцей машины.

Ох уж эти подростки.

Городской лагерь работает до двух. У Джимми сегодня выходной, и он предложил забрать девочек из лагеря, провести с ними вечер, а потом сводить поужинать в «Бразерхуд». Он пообещал, что привезет их домой к восьми.

Так что у Бет в распоряжении почти одиннадцать часов, и она может заняться чем угодно. Полная свобода. Еще неделю назад она воспользовалась бы этой возможностью, чтобы устроить уборку, что-нибудь масштабное, например перемыть все окна, или обработать средством от плесени уличную мебель на террасе, или выполоть сорняки на участке. Но она начала читать «Писательство до костей», просматривать свои тетради, свои старые стихи, свои рассказы, многочисленные неоконченные зарисовки и поняла, что получает от этого удовольствие. И она снова начала мечтать.

Так что она решает, что окна, плесень и надоедливые сорняки могут и подождать. Вместо всего этого она едет в библиотеку, чтобы там спокойно и без помех заняться писательством. Сегодня она чувствует себя готовой сдуть пыль с той творческой части себя, которую задвинула в дальний угол много лет назад, и посмотреть, способна ли она еще на что-нибудь. Она наконец выделила себе пространство и время исследовать тот эмоциональный голос внутри себя, который оказался случайно заглушен — сначала придушен в угоду требованиям материнства, а потом ее так заел быт, что она и сама о нем уже не вспоминала.

Бет поднимается на второй этаж и устраивается за внушительным деревянным столом, намного превышающим размерами тот, что стоит у нее в столовой, лицом к такому же громадному окну, футов по меньшей мере восьми в высоту. Оно открыто, и с улицы веет свежим утренним ветерком. Кроме того кресла, в котором сидит она, вокруг стола стоят еще девять ровно таких же. Все они не заняты.

Она вытаскивает из сумки тетрадь на пружине, ту самую, что была куплена много лет назад, и раскрывает ее на первой чистой странице. Давненько она не писала ничего, кроме своего имени и сумм на чеках, которыми оплачивала счета. Ее переполняет нервное возбуждение. Она вытаскивает свою любимую ручку и смотрит на чистый лист, пытаясь придумать, с чего начать. Ей всегда было трудно начинать. Она барабанит по зубам кончиком ручки — эту привычку она приобрела еще подростком, сражаясь с домашними заданиями, — и мамин голос в ее голове немедленно произносит: «Не надо так делать, Элизабет» — и она подчиняется.

Она бросает взгляд на часы на стене. Они показывают девять двадцать пять. Как и стол с окном, часы здесь тоже больше обычных. Массивные, в дубовом корпусе, с римскими цифрами на циферблате из слоновой кости. Деревянные панели украшены затейливой резьбой, которая похожа на кудрявые океанские волны. Часы кажутся старинными, и, скорее всего, они действительно старинные, с прошлым, имеющие историческую ценность, но Бет не знает какую. Сегодня в библиотеке безлюдно и тихо, так тихо, что она слышит, как тикают часы.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Интересно, почему в библиотеке сегодня так пусто? Она глядит в окно. На голубом небе ни облачка, веет легкий ветерок. Идеальная погода для пляжа. Пожалуй, вот чем она может заняться в свой свободный день. Она может пойти на пляж! Бет отодвигает стул, но не успевает она закрыть ручку колпачком, как понимает, что́ на самом деле стоит за этой внезапной идеей. Страх. Страх перед этой чистой страницей. К тому же это глупая внезапная идея — идти на пляж в разгар дня в июле, чтобы конкурировать там за клочок песка с отпускниками. Все сейчас именно там. Она не настолько глупа, чтобы ввязываться в это безумие.