Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 24)

— Как прошел ваш день в лагере?

— Отвратительно, — кривится Софи.

— Ты не могла бы вести себя по-человечески и не портить впечатление сестрам? В их возрасте тебе там очень нравилось.

— Пожалуйста. Он прошел потрясающе! — заявляет Софи, произнося слово «потрясающе» нарочито писклявым тоном и растянув губы в слишком приторно-сладкой, чтобы быть искренней, улыбке.

— Ладно, ладно. А ужин как прошел?

— Он прошел потрясающе! — отвечает Джессика, в точности копируя тон и манеру старшей сестры.

— Это был полный отстой, — говорит Софи.

— Эй! Следи за языком! — одергивает ее Бет.

— Там была она, — говорит Софи.

— О, — только и может произнести Бет.

— Мне она не понравилась, — говорит Софи.

— И мне тоже, — присоединяется к ней Джессика.

Бет пытается найти в себе слова материнской мудрости, или политкорректный совет, или, по крайней мере, что-то такое, что приободрило бы ее девочек, но три выпитых коктейля работают против нее, поэтому она просто отвечает честно:

— Мне она тоже не нравится.

— Да, но тебе-то не нужно с ней общаться, как нам. Лучше бы ее там не было, — говорит Софи.

— Лучше бы папа вернулся домой, — говорит Джессика.

Сердце Бет рвется на части.

— Он ведь не вернется, да? — спрашивает Софи.

— Думаю, что нет, — отвечает Бет.

Глаза Джессики наливаются слезами, а Софи — яростью.

— Мне очень жаль, мои маленькие. Мне очень-очень жаль. Это действительно полный отстой.

— Я скучаю по нему, мама, — всхлипывает Джессика.

— Я тоже по нему скучаю, — признается Бет.

— Я думала, ты его ненавидишь, — говорит Софи. — Я думала, ты поэтому порвала фотографии.

— Нет, не поэтому, и иногда я действительно его ненавижу. Я ненавижу его и скучаю по нему одновременно. Это сложно объяснить.

— А что сильнее, скучаешь или ненавидишь?

Джессика вскидывает на нее свои большие, влажные, полные надежды глаза. Бет пальцами вытирает ее лицо и целует в щеку.

— Скучаю, — говорит она из сочувствия к своей ранимой средней дочери.

— Ну а я его ненавижу, — заявляет Софи.

— Софи, — говорит Бет тем тоном, которым обычно начинает читать кому-то из девочек очередную нотацию.

— Почему тебе можно его ненавидеть, а мне нет?

Это хороший вопрос, но Бет ничего не говорит. Она не говорит: «Потому что, даже если он перестал быть моим мужем, он все равно остается вашим отцом». И не говорит: «Потому что ненавидеть кого-то плохо». Но нормально ли для Софи ненавидеть своего отца, если это то, что она чувствует? Наверняка же подавлять эти чувства плохо для душевного здоровья. Пожалуй, Бет стоит договориться о встрече со школьным психологом для всех трех девочек, чтобы обсудить все эти вопросы.

— Потому что я мать, — произносит она наконец, пустив в ход эту раздражающе неопределенную, всемогущую магическую родительскую формулу, чтобы положить конец всей дискуссии. — Уже поздно. Готовьтесь укладываться спать.

Софи закатывает глаза и возвращается обратно в дом. Ее младшая сестра плетется за ней. Прежде чем подняться и уйти с террасы, чтобы взглянуть, как там дела у Грейси, и проследить за процессом отхода ко сну, Бет прочитает еще несколько страниц.

Вскоре после того, как девочки засыпают, Бет, прихватив с собой книгу, тоже ложится в постель, чувствуя себя куда более усталой, чем у нее есть на то основания после такой неприличной роскоши, как целый выходной день. Она надеется дочитать следующую главу, а может, и всю книгу до конца, но глаза у нее закрываются еще до того, как она успевает перевернуть хотя бы одну страницу.

В то время как она погружается в глубокий сон, неструктурированные мысли про аутичную девочку из книги, которую она читает, отыскивают сходные элементы, которые она несколько месяцев тому назад узнала о главном герое «Загадочного ночного убийства собаки». Не умеющие общаться с другими людьми. Не понимающие эмоций. Очарованные повторениями. Не оцененный никем интеллект. Глубинная потребность в упорядочивании. Ряды кубиков. Серии цифр. Повышенная чувствительность к звукам и прикосновениям. Упорные. Молчаливые. Честные. Смелые. Никем не понятые.

Все эти элементы переплетаются, пока она спит, образуя что-то новое, какие-то черты, которые не принадлежат ни девочке из «Осады», ни мальчику из «Загадочного ночного убийства». Это зачаток мысли, тень зарождающейся идеи.

Эта тень путешествует по глубинам ее разума, все больше и больше обретая форму, вплетаясь в канву рассказа, который она когда-то давно написала о воображаемом мире необычного мальчика, сливаясь с образом крутящейся вертушки и истошного крика, вбирая в себя воспоминание о маленьком мальчике и восторге, которым горели его глаза, когда он выкладывал в ряд камешки на пляже. И теперь, собрав воедино все элементы и силу, которая была им необходима, посредством алхимии нейронов, не описанной пока ни в одной книге, эти многочисленные образы и звуки из самых дальних закоулков ее памяти начинают складываться — поначалу в хор, а потом наконец в единый голос. Тень перестает быть тенью. Теперь это вдохновение.

В ту ночь главный герой ее снов — темноволосый и темноглазый мальчик, мальчик, который видит, слышит и ощущает мир необыкновенным и практически непредставимым образом. Она не знает его, зато ее разум знает. Она отчетливо видит его. Он живой и выпуклый. Она понимает его. Он все еще снится ей, когда на следующее утро она просыпается от звонка будильника.

В девять она высаживает девочек на парковке общественного центра и желает им хорошего дня, а Софи хлопает дверцей машины. Затем Бет едет прямо в библиотеку.

Она поднимается на второй этаж и смотрит на часы на стене. Они показывают девять пятнадцать. Сидя в том же самом кресле, в котором она сидела вчера, она открывает тетрадь, снимает колпачок с ручки, делает глубокий вдох и принимается записывать то, что диктует ей голос мальчика из ее сна.

Глава 12

Я лежу на террасе на заднем дворе и смотрю на небо. Смотреть на небо — одно из моих самых любимых занятий, особенно в безоблачный день. В безоблачные дни я смотрю на голубое небо, и это мне нравится. Я смотрю на голубое небо так долго, и это так сильно мне нравится, что я покидаю свою кожу и лечу вверх, ему навстречу, как лужи после дождя возвращаются в небо в жаркий день.

Я покидаю мальчика, лежащего на террасе, и становлюсь голубым небом. Я — голубое небо, и я высоко-высоко над землей и над мальчиком, лежащим на террасе, я свободен, и я парю в вышине. Я голубое небо, и я воздух, я скольжу на волнах ветра, завихряясь и летя вперед, невесомый и нагретый солнцем, над землей и над мальчиком на террасе.

Я голубое небо, и я воздух. Я повсюду.

Я голубое небо и воздух, проникающий в легкие. Я дыхание. Я воздух, входящий и выходящий из белок и птиц, из моей матери и моего отца, из зеленой листвы на деревьях. Я воздух, преобразующийся внутри их тел в энергию, становящийся частицей того, что у них внутри. Я сердце, кости и мысли, непроизнесенные слова в голове мальчика, лежащего на террасе, мускулы моего отца, горе моей матери. Я голубое небо, воздух, дыхание и энергия, составная часть всего живого вокруг меня.

Я смотрю в безоблачное небо, и я повсюду, связанный со всем живым. Я смотрю вниз, на мальчика, лежащего на террасе. Он счастлив.

Глава 13

Дэвид идет за Оливией в кухню, держась чуть позади и на ходу оглядываясь по сторонам: видимо, наметанным взглядом оценивает состояние полов и оконных рам, прикидывая текущую стоимость дома. Привычка — вторая натура. Она наливает бокал вина и протягивает ему.

— Дом неплохо выглядит.

— Спасибо. Есть хочешь? Я сделала салат, — говорит она.

— Нет, я по дороге купил себе сэндвич с омаром. Хорошее вино. Вот, держи, это тебе.

Он протягивает ей небольшой белый бумажный пакет.

— Ой, моя любимая помадка. — Она с улыбкой встряхивает пакетик, еще до того, как открыть его, уже зная, что там окажется, и видит кусок шоколадной помадки.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— И ты тоже.

Это правда. На нем расстегнутая клетчатая хлопчатобумажная рубашка навыпуск поверх серой футболки, джинсы и черные итальянские кожаные туфли. Волосы, черные, но уже начинающие седеть на висках, намного длиннее, чем он носил раньше. Густые и прямые, раньше короткие, теперь, успев за это время отрасти, они лежат небрежными естественными волнами. Оливии это нравится.

В остальном это все тот же Дэвид. Его оливковая кожа, его очки в роговой оправе, его выступающий кадык, его карие глаза, как у нее, только темнее. Как у Энтони. Потом она замечает его руки — непривычно голые без кольца.

— Прости, что я без звонка, но мне действительно надо было с тобой увидеться, а я подумал, что ты можешь сказать мне, чтобы не приезжал.

— Тогда идем в гостиную.

Он идет за ней, и они садятся на диван — рядом друг с другом, но на вежливом расстоянии. Дэвид вскидывает глаза на стену над камином, где висит фотография Энтони. На его лице отражаются любовь, радость и горе, все это одновременно и в равных пропорциях, как будто эти эмоции борются внутри его за то, какая из них завладеет им полностью. Он шумно и протяжно выдыхает, потом делает глоток вина.

— Я переезжаю.

— Куда? — спрашивает Оливия, в глубине души вдруг испугавшись, что он скажет: «Сюда».

— В Чикаго.

Она все еще не отошла от удивления, вызванного его неожиданным появлением, тем, что он здесь, сидит рядом с ней на диване в гостиной. А теперь еще и это. Родившийся и выросший неподалеку от Бостона, окончивший Бостонский колледж и с тех самых пор занимающийся продажей недвижимости вместе с родителями и братом, Дэвид накрепко связан с Бостоном. Если, увидев его на пороге, она была удивлена, то эта новость стала для нее шоком.