Лайза Дженова – С любовью, Энтони (страница 21)
Однако в этом плане обнаружилась одна закавыка: как убедить хотя бы одного клиента, не говоря уж о четырех в неделю, отдать предпочтение именно ей, не имеющей в этой сфере ни опыта, ни образования, лишь интуитивное чувство кадра и природное умение обращаться с камерой. Для того чтобы решить эту большую проблему, она сделала две маленькие вещи. Во-первых, напечатала рекламные объявления и расклеила их по всему городу: у туристического центра, у прокатного бюро «Янгс», у «Бина», у библиотеки, у здания Торговой палаты, у паромного причала, даже здесь, у этого самого супермаркета. И во-вторых, установила цену на двести долларов ниже цены самого дешевого предложения ее потенциальных конкурентов.
На нее тут же посыпались телефонные звонки и имейлы, и, сверх ее самых смелых ожиданий, она получила столько заказов, что теперь фотосессии у нее от четырех до шести раз в неделю, нередко по две за один вечер. Одна семья даже уже забронировала время на выходные по случаю Дня труда в сентябре. Печать фотографий заказывается через Интернет у отдельной компании, так что все, что требуется от нее, — это сделать снимки на свою цифровую фотокамеру, обработать их с помощью фотошопа на компьютере и загрузить готовые изображения на сайт. Оплата тоже через Интернет, кредитной карточкой. Не надо ни посылать бумажные счета, ни ждать, когда ей по почте пришлют чек. Никаких накладных расходов, кроме платы за Интернет. Все проще простого.
Женщины, стоящие перед ней, все это время преспокойно болтают, словно их ни в малейшей степени не волнуют ни длиннющая очередь, ни возрастающее нетерпение толпы вокруг. Одна натуральная, судя по всему блондинка, одета в черную хлопчатобумажную майку без логотипов и прочих украшательств, белую хлопчатобумажную юбку и шлепанцы, на остальных одежда для занятий йогой. Ни броских украшений, ни дизайнерских вещей, ногти без маникюра, и сумочки, судя по виду, стоят меньше пятидесяти долларов. Местные.
— Это глупо, что я не хочу обращаться к Роджеру?
— Нет, разумеется, нет.
— Все прошлые разы мы обращались к нему, и все всегда выходило отлично. Не знаю, у меня такое чувство, что я ему изменяю, но просто странно будет, если мы придем без Джимми.
— Я понимаю.
— Он первым делом спросит: «А где Джимми?» — и тогда мне придется признаться, что он не придет, и это будет странно.
— Так обратись к кому-нибудь другому. Он ни о чем даже не узнает.
— Здесь все всё знают.
— Это да. Ну, тогда он, скорее всего, уже и так в курсе про вас с Джимми.
— Наверное.
— Ты знаешь, ему наверняка не будет до этого никакого дела. Такие вещи случаются сплошь и рядом. По-моему, он и сам только что развелся, если я не ошибаюсь.
— По-моему, нет.
— Развелся. Его жена уехала с острова, перебралась в Техас.
— А, ну да, точно. И к кому бы ты тогда на моем месте обратилась?
— Не знаю, спроси лучше у Джилл. Они прошлым летом у кого-то снимались.
— Они снимались у Роджера.
— А-а.
— Я знаю, что не надо бы тратить на это деньги, но мне нужны фотографии. Они будут служить мне визуальным напоминанием, что мне и без него хорошо, что зато у меня есть мои замечательные девочки и что для того, чтобы быть счастливой, он мне совершенно не нужен.
— Визуализация — дело хорошее.
— Это мой первый шаг по направлению к новой жизни.
— Ты воплощаешь в жизнь то, что рисуешь в своем воображении.
— Угу. И мне необходимо сделать это как можно скорее. Эти пустые рамки на стене в коридоре действуют на меня угнетающе.
— Почему бы тебе не попросить Грейси нарисовать какие-нибудь картинки, которые можно было бы временно туда вставить?
— Я просила, она отказывается. Все трое отказываются. Они страшно злы на меня за то, что я порвала наши семейные фотографии. И я их не виню. Это было глупо с моей стороны.
— Это со стороны Джимми было глупо изменять тебе. Так что у тебя теперь руки развязаны.
— Тише ты!
— Что такое?
— Мы в супермаркете, тебя кто-нибудь услышит.
— О господи. Все и так всё знают.
— Наверное, ты права.
Оливия теребит сумочку, в которой лежит ее рекламная листовка. Стоило бы похлопать блондинку по плечу и протянуть ей листовку, но такое поведение кажется ей слишком нахрапистым. К тому же ей не хочется ни перебивать, ни признаваться в том, что она стала невольной слушательницей их личного разговора. Она решает не лезть не в свое дело и надеется, что блондинка заметит ее объявление, висящее на доске у выхода.
Их очередь наконец-то выползает из-за стеллажа с макаронными изделиями, и теперь Оливия может видеть очереди ко всем кассам в магазине. Слева от нее она замечает какую-то женщину с сыном. Ему лет шесть или семь, и он сидит на детском сиденье в тележке для покупок. Его длинные загорелые ноги болтаются, практически доставая до пола. Он крутит вертушку, прижимая ее к носу. Аутизм.
Он настолько затянут во вращающийся мир размытых переливчатых красок, что, кажется, не замечает ни длинной очереди, ни толп раздраженных людей вокруг него, ни режущего глаз света, ни Майкла Бубли, перепевающего Тони Беннетта из динамиков. А потом вдруг что-то меняется. То ли он понимает, что проголодался, то ли ему становится скучно, то ли он ненавидит Майкла Бубли, то ли ярлычок футболки наконец раздражает его кожу сильнее, чем он в силах вытерпеть. Кто знает, почему именно? Он швыряет вертушку на пол и, заткнув уши большими пальцами рук и зажмурившись, открывает рот и начинает вопить.
Мать поднимает вертушку и крутит ее, поднеся к его лицу, в попытке вновь поймать его на крючок ее очарования, но мальчик упорно не желает открывать глаза. Она пытается успокоить его, силится сама сохранить спокойствие, убеждая его, что они уже скоро будут дома, но его заткнутые уши одинаково глухи как к доводам логики, так и ко лжи. Она не делает попыток прикоснуться к нему. Оливия-то знает, что это, скорее всего, только ухудшит ситуацию. Намного ухудшит.
Но со стороны это выглядит так, будто мать ничего не делает. Как будто она не обращает на сына внимания.
Оливия видит косые взгляды и слышит осуждающие шепотки, которые расползаются по всей длине очереди.
«Он уже слишком большой, чтобы закатывать такие скандалы».
«Я бы никогда в жизни не позволила своим детям так себя вести».
«Какая невоспитанность».
«Что же это за мать такая?»
Они не понимают. А вот Оливия понимает. Эта мать, которая стесняется схватить сына в охапку и вытащить на улицу, сейчас делает то, что на ее месте делала бы любая мать ребенка с аутизмом в очереди на кассу с полной тележкой продуктов. Она глубоко дышит, с такой силой, что белеют костяшки пальцев, держась за ручку тележки и за остатки своего мужества, и молится.
«Господи, пожалуйста, пусть он успокоится».
«Господи, пожалуйста, пусть скорее подойдет наша очередь, пока у меня самой не случился нервный срыв».
«Господи, пожалуйста».
— Очень его понимаю, — говорит женщина в одежде для йоги. — Если наша очередь на начнет продвигаться хотя бы капельку быстрее, я тоже сейчас завизжу.
— Какой же ты будешь после этого йог? — хмыкает ее светловолосая подруга, та самая, которой нужны фотографии.
— Неважнецкий. Зато это поможет мне выпустить всю негативную энергию, которую я впитала за то время, что стою здесь. В этом магазине моя четвертая чакра блокируется просто намертво.
Блондинка смеется. Оливия улыбается. Пока они стоят в очереди, блондинка пристально наблюдает за мальчиком и его матерью. На ее лице нет ни намека на осуждение, оно выражает скорее острый интерес, даже удивление. Оливии до смерти хочется узнать, что она думает, но она ничего не говорит.
Наконец Оливия все-таки оказывается у кассы. Она дружески здоровается с кассиром, укладывает свои покупки в холщовую сумку, доносит их до своего джипа и едет домой.
Тридцать минут — и она там.
Дома Оливия ставит вариться два яйца. Нарезает помидоры, огурцы и красный перец. Шинкует салат и бросает все это в большую миску. Потом добавляет оливки, сладкий репчатый лук, пармезан, крутоны и, когда они готовы, яйца. Сбрызгивает содержимое миски оливковым маслом и красным винным уксусом, бросает туда щепотку соли и перца. Бокал охлажденного совиньон-блан, ломоть чиабатты, и ее ужин готов.
Она выносит еду, ароматическую свечку с запахом цитронеллы и один из своих дневников на террасу с тыльной стороны дома, устраивается поудобнее со своими заслуженными яствами, открывает дневник и начинает читать с того места, на котором остановилась в прошлый раз.