Лайонел Барбер – Пойти ва-банк. История Масаёси Сона – самого дерзкого миллиардера Азии (страница 4)

– Ты из клана Ильджик Сон, как и мы! – кричали они. – Ты не смеешь стоять здесь, как попрошайка! Ты позоришь фамилию!

Так продолжалось изо дня в день. В конце концов Ли опустила руки – не оставалось ничего другого, как вернуться в Японию. Одиннадцатилетний Мицунори был в ярости – прирожденный предприниматель, он видел возможности в том хаосе, который повергал всех остальных в отчаяние. В послевоенной Корее, «нищей, как Африка»[21], он мечтал начать свой бизнес.

К тому времени число судов, пересекавших Цусимский пролив, резко сократилось. Япония представляла собой развалины страны – и в таких же руинах лежал дух нации. В Токио не ждали возвращения корейцев. Потеряв полтора года в очереди на рейс, семья Сон – глава семейства, его жена и семеро детей – решила попытать счастья, переправившись с контрабандистами. Такие путешествия и прежде не сулили ничего хорошего, а теперь и подавно. На середине пути у утлого суденышка сломался двигатель.

Когда вода хлынула через борт, Мицунори крикнул отцу, чтобы тот спасал семью, но толку не было – Сон Чон Гён, казалось, смирился со своей участью. Остальные члены семьи принялись вычерпывать воду из тонущего судна. Через пару дней детей и их родителей спасло рыболовецкое судно и вернуло в Корею. Вторая попытка пересечь пролив оказалась более успешной: семье Сон удалось тайком пробраться в Японию и вернуться наконец в свой родной город Тосу – к лучшей жизни.

В действительности же корейцы в послевоенной Японии – таких было 600–800 тысяч – столкнулись с куда худшей сегрегацией, чем была до войны. Корейцы были ежедневным напоминанием о потерянной империи: нищие на улицах, ветераны без пособий, семьи, живущие в трущобах. Когда-то корейцы были рабочим материалом для Японской империи, теперь же они стали ее отбросами. Японские власти поощряли их массовый отъезд. Те, кто остался, считались смутьянами и подозрительными субъектами. Послевоенные японские правительства, сменявшие одно другое в течение более чем шести лет американской оккупации, опасались, что корейцы – это пятая колонна в сговоре с японскими коммунистами[22].

Глава 2. Патинко

Вернувшись в 1947 г. на Кюсю, семья Сон поселилась в одном из десятков бараков, которыми был застроен участок незарегистрированной земли, принадлежавшей Японской национальной железной дороге. Около 300 корейцев жили рядом с железнодорожной станцией Тосу[23] – это было прибежище бездомных и бродяг, а также бутлегеров, ростовщиков и гангстеров якудза[24]. Местная полиция не отваживалась совать сюда свой нос по ночам.

Японские железнодорожники регулярно устраивали пожары в корейском гетто под видом контролируемого выжигания земли компании[25], а по ночам корейцы латали свои лачуги кусками металлического утиля, и этот дух неповиновения стал вдохновением для дальнейшей жизни Масы. В семье Сон работали все, кроме деда. Чтобы забыть о ежедневных унижениях жизни, «старый бездельник»[26] предпочитал проводить свои дни в обнимку с бутылкой.

Жизнь в Японии в первые послевоенные годы была кошмаром. Американская оккупация не защищала страну от нарастающего социального распада. Пресса пестрела историями о сенсационных убийствах. Люди жили на грани голода. На черных рынках торговали наркотиками которые во время войны использовали японские пилоты, чтобы не спать[27].

В Тосу семья Сон влачила жалкое существование. Бабушка Ли продавала рыбу, овощи и металлолом. Мицунори ради заработков бросил школу в 14 лет и стал на стороне торговать спиртным. Он воплощал собой смысл пословицы «Нужда закона не знает, а через него шагает» – ведь Мицунори не мог получить патент на продажу спиртного, потому что был корейцем. «Я начал гнать самогон, когда мне было 16 лет. Я знал, что это незаконно, но у меня не было работы, – вспоминает он, – а потом мне стало всё равно, законно это или нет. Если меня ловили, я перекладывал вину на кого-то другого».

Однажды вечером дед услышал, как Мицунори хвастается тем, как он зарабатывает деньги. Молча встав из-за обеденного стола, он взял одно из своих сабо и до крови избил сына. Если для янбана было постыдно заниматься бизнесом, то хвастаться своей наживой на людях означало покрыть себя несмываемым позором[28].

Мать Масы, Тамако, родилась в 1936 г., как и Мицунори. В отличие от своего грубоватого мужа, она была из настоящих янбанов – местные считали Тамако красавицей, и ее часто сравнивали с известной японской певицей послевоенной эпохи. Один из ее младших братьев, Мията, был талантливым художником, и Маса разделял его художественные наклонности[29].

Мицунори и Тамако познакомились, когда он зашел к ней в дом купить свиней. Он тут же провозгласил себя влюбленным и изводил родителей Тамако, пока те не дали согласия на брак. Свадьба состоялась в 1955 г. Когда семья Тамако навещала семью Сон в Тосу, их поразило количество свиней, бродивших в бараках и вокруг них, – всего в нескольких метрах от железной дороги. Было очевидно, что их дочь вышла замуж не по расчету[30].

8 августа 1957 г., спустя 10 лет после возвращения семьи Сон в Японию, в корейском гетто у станции Тосу, на улице без названия, родился Маса. Говорят, что ребенок отказывался плакать целых 15 минут, пока акушерка не облила его водой. Более того, его отец утверждает, что на спине Масы были стигматы. «Он умер, не родившись», – пошутил однажды Мицунори[31].

Масе, как любому дзайнити, дали при рождении два имени, японское и корейское – Масаёси Ясумото и Сон Чжун Уи. И Масаёси, и Чжун Уи означают «справедливость» – его родители надеялись на лучшую жизнь для своих детей. Самыми ранними воспоминаниями Масы были запах свиней и звук паровозов, изрыгающих копоть и дым, заполнявшие его импровизированный дом. Местные жители говорили: «В Тосу все воробьи черные»[32]. «Мы начинали с самых низов, – вспоминал Маса 65 лет спустя. – Я даже не знал, какой я национальности»[33].

Судьба Масы, как и всех дзайнити, стала следствием жестокого поворота истории. В Азии не было послевоенного урегулирования по образцу Ялтинской конференции 1945 г., на которой Сталин, Черчилль и Рузвельт поделили Европу на сферы влияния. Сан-Францисский мирный договор 1951 г. положил конец американской оккупации и вернул Японии полный суверенитет, но многочисленные территориальные вопросы остались открытыми. Корея была разделена на северную и южную части по линии 38-й параллели. Япония была вынуждена отказаться от прав на Тайвань, но союзники решили, что остров не станет территорией коммунистического Китая. В ответ Китай и СССР отказались подписывать Сан-Францисский договор[34].

Две новые Кореи также не подписали этот договор, и корейские жертвы японских военных бесчинств не получили права на компенсацию – несправедливость, которая продолжала отравлять отношения между двумя соседями в течение десятилетий. В Японии десятки тысяч корейцев, таких как семья Сон, оказались в неопределенном положении: они лишились японского гражданства колониальной эпохи и стали чужаками в некогда «своей» стране. Их судьба опровергает миф, который распространяли сначала американские, а затем японские политики, – о том, что послевоенная Япония была единой и цельной нацией. В реальности корейцы оказались изгоями, вынужденными вести маргинальное существование и заниматься теневой деятельностью.

Родители Масы работали, и его, второго из четверых братьев, воспитывала бабушка Ли Вонг Джо. Каждый день она катала Масу на тачке, собирая объедки из местных ресторанов, – их она скармливала семейству из пяти рыжих свиней, которое обреталось у железнодорожных путей. «Я думал, что это нормальная жизнь, и не чувствовал себя несчастным, потому что никакой другой жизни не знал, – вспоминал Маса. – Свиньи шумели по вечерам, они пахли дерьмом»[35].

Спустя годы Маса, уже заработавший свой первый миллион, признался старому другу, что его мучает повторяющийся ночной кошмар: он просыпается от вони свиных экскрементов. Друг ответил ему: это не сон, это воспоминание. Как ни старался Маса, он не мог избавиться от своего прошлого[36].

Первые пять лет жизни Масы были трудными, но его трудности не шли ни в какое сравнение с теми страданиями, что пришлись на долю поколения его родителей. Их жертвы стали мощным стимулом для мальчика – он испытывал глубокое чувство долга. Чего бы он ни добился в жизни, сколько бы денег ни заработал, он чувствовал, что никогда не сможет вернуть долг своим родителям, бабушке и дедушке[37].

Детские игры Масы, по его собственным словам, заключались в играх в прятки в стогах сена и ловле рыбы в местной реке Дайги. Его первая встреча с открытой дискриминацией оставила ему глубокий шрам – и душевный, и физический. Однажды днем, когда он возвращался домой из детского сада, на Масу напали японские дети, которые насмехались над ним за то, что он живет в корейском гетто. Камень, брошенный кем-то из детей, разбил ему лоб. Это был момент унижения и самоидентификации: Маса говорил по-японски, носил японское имя Ясумото, но всё равно был изгоем.

«Постепенно ты начинаешь понимать, что ты не японский ребенок. Ты начинаешь понимать, что такое национальность, раса – и дискриминация. Твои старые добрые воспоминания начинают плохо пахнуть, и ты пытаешься убежать от этих запахов», – вспоминает Маса.