Лайон Спрэг – Ружье на динозавра (страница 40)

Мои вопли привлекли одного из воспитателей, который резко приказал мучителям прекратить. Он стояли вокруг, а я пытался сесть на моей койке, выплевывая мыльную пену.

– Что здесь происходит? – вопросил воспитатель. – Вы что, не знаете, что это запрещено? Это будет означать по десять раундов для каждого из вас.

Раундами в Роджерсе называли одно из дисциплинарных взысканий. Каждый раунд состоял из маршировки по кругу в униформе с оружием на плече. (Оружием служили армейские винтовки Спрингфилд образца 1903 года со спиленными бойками, чтобы какие-нибудь ученики не раздобыли патроны калибра .30 и не посносили бы друг другу головы.) Я надеялся, что мои мучители будут хотя бы исключены, и был разъярен легкостью их наказания. Они же, напротив, были возмущены тем, что с ними так сурово обошлись, и протестовали с видом оскорбленной добродетели:

– Но мистер Уилсон, сэр, мы же просто играли с ним!

В этом возрасте я не знал, что частные школы не вышвыривают платящих студентов за любые проделки, кроме самых чудовищных; они не могут себе этого позволить. Мальчики отмаршировали свои десять раундов и ненавидели за это меня. Они считали меня предателем, потому что мои завывания привлекли внимание мистера Уилсона, и принялись придумывать новые хитроумные способы заставить меня страдать. Только теперь они действовали тоньше. Не было ничего такого же грубого, как насильно заталкивать мне мыло в глотку. Вместо этого они прятали части моей униформы, подбрасывали навоз и другие нежелательные вещества в мою койку, ставили мне подножки во время строевой подготовки, чтобы я вместе с девятифунтовым Спрингфилдом распростерся в грязи.

Я часто дрался, меня всегда били и обычно ловили, наказывая раундами за нарушение школьных правил. Я был горд, когда однажды расквасил нос одному мальчику, но радовался я недолго. Он навалился на меня в плавательном бассейне и почти утопил. К этому моменту я был уже настолько запуган, что не решился назвать имя обидчика, даже когда воспитатели спрашивали, после того как оживили меня с помощью искусственного дыхания.

– Ормонт, – сказал Уилсон, – мы знаем, как тебе достается, но мы не можем приставить к тебе телохранителя, чтобы он всюду за тобой ходил. И мы не можем поощрять тебя, чтобы ты постоянно доносил; от этого будет только хуже.

– Но что же я могу сделать, сэр? Я стараюсь соблюдать правила…

– Дело не в этом.

– А в чем же? Я этим парням ничего не делаю; они просто задирают меня все время.

– Ну, для начала, ты можешь лишить их удовольствия слышать твои крики и видеть, как ты машешь руками и никогда не попадаешь… – Он побарабанил пальцами по столу. – С такими, как ты, у нас вечно проблемы, и если есть способ это прекратить, то я его не знаю. Ты – будем откровенны, – ты странный.

– Чем же?

– Ну, ты говоришь по-взрослому…

– Но разве не этому вы пытаетесь нас научить на уроках английского?

– Конечно, но я не об этом. Не спорь; я пытаюсь тебе помочь. Еще одна вещь. Ты всегда и обо всем споришь, и в большинстве случаев ты прав. Ты же не думаешь, что людям нравится, когда они все время неправы?

– Но люди должны…

– Вот именно, они должны, но не делают. Ты не можешь изменить мир в одиночку. Если бы у тебя были мускулы, как у Дэмпси, ты бы справился с большей частью проблемы, но у тебя их нет. Поэтому лучше всего тебе приобрести защитную окраску. Не обращай внимания на нападки или оскорбления. Никогда не спорь; никогда не жалуйся; никогда не критикуй. Не забывай улыбаться каждому, даже если хочешь их убить. Выражайся проще и соглашайся с тем, что сказано, даже если думаешь иначе. Мне совсем не нравится учить тебя лицемерию, но другого выхода я не вижу. Если бы мы только смогли сделать из тебя какого-нибудь атлета…

Это произошло ближе к концу учебного года. Через пару недель я уже был дома. Я жаловался на военную школу и просил вернуть меня в школу в Нью-Хейвене. Мои родители возражали на том основании, что в Роджерс образование лучше, чем мне могут дать в местной школе, что было справедливо.

Однажды мои старые приятели из местной школы поймали меня на заброшенной парковке и избили по-настоящему, так что мое разукрашенное лицо распухло. Я осознал, что, какими бы ужасными ни были мальчики в Роджерс, среди них не было самых мерзких типов, здоровенных тупиц, которые оставались на второй год в каждом классе и вымещали свою скуку и зависть, мучая своих щуплых одноклассников. После этого я уже не жаловался на Роджерс.

Люди не устают повторять: «Школьные годы чудесные…» – и прочую подобную чушь. Психологи рассказывают мне, что хотя дети и страдают отчасти, они запоминают только приятное из детства и поэтому потом его идеализируют.

И то и другое неверно, как я считаю. У меня было отвратительное детство, и сорок лет спустя я вспоминаю его с прежней остротой и болью. Если я хочу испортить себе аппетит, достаточно вспомнить о моем ненаглядном мертвом детстве.

Для начала, я всегда ненавидел все виды возни и свалок, а детство полно ими, если только ты не калека или не выходишь из дому по другой причине. У меня всегда было обостренное чувство собственного достоинства и цельности, а любые приколы и насмешки переполняли меня кровожадным негодованием. Я всегда ненавидел розыгрыши. Когда меня спрашивают: «Ты что, шуток не понимаешь?», честный ответ: нет, во всяком случае, не в этом смысле. Я хочу убить шутника: и сразу, на месте, и много лет после того. Чувство юмора, которым я обладаю, выражается в маленьких тонких книжных остротах, которые нравятся моим академическим друзьям, но ничего не значат для большинства людей. Мне было бы легче в эпоху дуэлей. Не потому, что из меня вышел бы хороший дуэлянт, но мне кажется, что тогда люди тщательнее выбирали выражения, чтобы не оскорбить кого-то, кто может вызвать их на дуэль.

Я начал мой второй год в Роджерсе, пытаясь применить советы Уилсона. Никто никогда не поймет, через что я прошел, пока научился укрощать мой горячий нрав, гордость, чувствительную душу и буквально подставлять другую щеку. Весь тот год я пребывал внутри своего «я», кипящего яростью и ненавистью. Когда меня дразнили, оскорбляли, высмеивали, тыкали, щипали, били, таскали за волосы, пинали, ставили подножки и так далее, я делал вид, что ничего не случилось, в надежде, что другие устанут лупить безжизненную грушу.

Это не всегда работало. Однажды я чуть не убил обидчика, ударив его по голове одной из этих палок с бронзовым наконечником, которыми каждый класс был оборудован для открывания окон в ту пору, когда в школах не было кондиционирования воздуха. К счастью, я попал по нему не бронзовой частью, а деревянным древком, и оно сломалось.

Когда прошел год и начался следующий, я сделался таким бесцветным, что иногда выдавалась целая неделя без травли. Конечно, я слышал ненавистное прозвище Салли каждый день, но мальчики часто использовали его не по злобе, а по привычке. Мне приходилось переживать инциденты вроде такого. Все – мой отец, воспитатели и парочка ребят постарше, которые меня жалели, – настаивали, чтобы я занялся спортом. Так вот, в Роджерсе не обязательно было записываться в какую-нибудь команду. Строевой подготовкой и физподготовкой должны были заниматься все, остальное – добровольно. (Как я говорил, этой школой управляли кое-как.)

Итак, я решил попробовать. Однажды после полудня весной 1929 года я забрел на игровое поле, где мои одноклассники собирались сыграть в бейсбол. Я молча присоединился к ним.

Два сами себя назначившие капитана готовились отбирать свои команды. Один из них посмотрел на меня в недоумении и спросил:

– Эй, Салли, ты что, тоже хочешь сыграть?

– Ну да.

Они начали выбирать. Там было пятнадцать мальчиков, считая капитанов и меня. Они выбирали, пока не остался я один. Парень, чья очередь была выбирать, сказал другому капитану:

– Забирай его.

– Не-е-ет, он мне не нужен. Ты забирай.

Они спорили, а предмет их взаимной щедрости сгорал от стыда. Уже выбранные мальчики ухмылялись без всякого сочувствия. Наконец один капитан сказал:

– Может, пусть он отбивает за обе стороны? Таким образом, команда, которой он достанется, не будет ослаблена по сравнению с другой.

– О́кей. Салли, так пойдет?

– Нет, спасибо, – сказал я. – Мне в любом случае, похоже, нездоровится.

Я отвернулся, чтобы никто не увидел мои слезы – позор для тринадцатилетнего.

Как раз после того, как я начал третий год в Роджерсе, осенью 1929 года, рухнул фондовый рынок. Вскоре мой отец обнаружил, что его небольшой частный доход улетучился, поскольку компании, в которые он инвестировал, такие как New York Central, перестали выплачивать дивиденды. В результате, когда я приехал домой на Рождество, я узнал, что не смогу вернуться в Роджерс. Вместо этого мне придется вернуться в местную школу в февральском семестре.

В Нью-Хейвене моя «тактика опоссума» подверглась испытаниям посложнее. Многие мальчики в моем классе знали меня с прежних дней и были только рады продолжить с того места, на котором остановились. Например…

Много десятилетий мальчики, которые считали классные комнаты скучными, оживляли занятия резинками на пальцах и бумажными самолетиками. Фокус заключался в том, чтобы прятать метательное оружие в кулаке, пока учитель не отвернется, а затем запустить им в шею кого-нибудь из учеников впереди тебя. Возможно, это были детские шалости по сравнению с нынешним временем, когда, как я понимаю, ученики кидаются шариками из подшипника, выбивая учителям зубы или глаза, и режут их выкидными ножами, если те недовольны. Все это происходило еще до того, как последователи Дью и Уотсона с их скудоумными теориями «вседозволенности» в обучении превратили классные комнаты в подобие традиционного пиршества людоедов с учителем в качестве съедобного миссионера.