Лайон Спрэг – Ружье на динозавра (страница 42)

– Боже мой, доктор Ормонт, вы и вправду псих!

Она так и не узнала, насколько она была близка к тому, чтобы мой чернильный прибор раскроил ее череп. Несколько секунд я просто сидел, сжав губы, схватив в руки блокнот и карандаш. Потом я спокойно отложил бумагу и вернулся к моей физике. Я так и не возобновил мое статистическое исследование, и я ненавидел эту секретаршу. Особенно я ее ненавидел потому, что у меня самого были сомнения относительно моего душевного здоровья, поэтому я не мог вынести, чтобы кто-то называл меня психом даже в шутку. Я замкнулся в своей оболочке еще крепче, чем раньше.

Продолжать работать рядом с этой секретаршей я не мог. Я бы мог подставить ее с помощью подстроенной оплошности или просто сказать большому начальнику, что она мне не нравится и я хочу получить другую. Но я отказался сделать это. Я был объективным безличным человеком. Я бы никогда не позволил эмоции заставить меня поступить несправедливо, и даже просьба о ее переводе оставила бы небольшую черную метку в ее карьере. Единственное, что можно было сделать, – это уехать самому. Поэтому я написал в Колумбийский университет…

Там я нашел превосходную работу с превосходной секретаршей, Джорджией Эренфельс, настолько прекрасной, что в 1958 году мы поженились. Мне было уже за сорок. Она была на двенадцать лет моложе и однажды уже выходила замуж, но развелась. Бог знает, что она во мне нашла.

Я думаю, что ей потребовалось около шести месяцев, чтобы понять, что она сделала еще бóльшую ошибку, чем в первый раз. Я этого так и не осознал. Мой разум был полностью занят физикой, а жена была приятным удобством, но не тем человеком, ради которого я бы приоткрыл свою раковину. Позже, когда дела пошли хуже, я хотел открыться, но оказалось, что петли заклинило.

Моя жена пыталась меня переделать, но это не так просто с мужчиной среднего возраста даже при самых благоприятных условиях. Она приставала ко мне, чтобы мы купили дом в пригороде, пока я не уступил. У меня никогда не было своего дома, и я оказался неумелым домовладельцем. Я ненавидел мелкий ремонт, уход за садом и другие мелочи загородной жизни. Джорджия выполняла большую часть работы. Это привело к тому, что в тот единственный раз, когда она забеременела, случился выкидыш. Мне было очень жаль, но что я мог сделать? Несколько месяцев спустя я вернулся домой с работы и обнаружил, что ее нет, осталась записка:

«Дорогой Уэйд:

Ничего не выходит. Это не твоя вина. Ты такой, какой есть, что мне следовало понимать с самого начала. Возможно, это глупо с моей стороны – не ценить твои многие добродетели и добиваться того человеческого тепла, которым ты не обладаешь…»

Что ж, она получила развод, которого хотела, и вышла за другого ученого. Я не знаю, как они поладили, но последнее, что я слышал, – они до сих пор женаты. Психологи говорят, что люди склонны повторять свои брачные ошибки вместо того, чтобы учиться на них. Я решил не повторять свои самым простым способом – больше не иметь дела с женщинами. До сих пор я держусь этого правила.

Этот разрыв беспокоил меня некоторое время, дольше, чем Железный Человек Ормонт готов был признать. Я много пил, чего раньше никогда не делал. Я начал ошибаться на работе. Наконец я пошел к психиатру. Их услуги можно считать на одну треть шарлатанством, а на другую треть – недоказуемыми спекуляциями, но к кому еще было идти?

Психиатр оказался приятным маленьким мужчиной, крепким и коренастым, со сдержанными манерами – скорее негативная бесцветная личность. Я был удивлен, поскольку ожидал кого-то с бородкой клинышком, жестикуляцией вéнца и агрессивной болтливостью. Вместо этого он спокойно вытащил меня. Через несколько месяцев он сказал:

– Вы никакой не психопат, Уэйд. У вас то, что мы называем шизоидной личностью. У таких, как вы, всегда проблемы с личными отношениями. Вы нашли решение, приняв позу добродушного безразличия. Дело в том, что вы практиковали позу так долго, что она стала реальным доктором Ормонтом, а это вызвало свои трудности. Вы так усердно и так долго упражнялись в подавлении ваших эмоций, что теперь не можете выпустить их наружу, даже когда захотите…

Далее последовало много чего, что я и сам уже о себе понял. С этой частью все было хорошо; никаких разногласий. Но что с этим делать? Я узнал, что шансы добиться улучшения с помощью психоанализа или похожих процедур быстро снижаются после достижения тридцати лет, а после сорока настолько малы, что не стоит и пробовать. После года потраченного времени психиатра и моих денег мы сдались.

Все это время у меня был мой дом. Я вообще-то осознанно настроил себя жить в доме и накопил такую массу научных книг, журналов, брошюр и других печатных материалов, что уже не поместился бы со всем этим в обычную квартиру. У меня была служанка, старая и уродливая, чтобы секс опять не поднял голову. Все время, свободное от работы в офисе, я проводил дома один. Я научился засаживать участок такими растениями, которые не надо было стричь, и нанимал садовника несколько раз в год, чтобы не слишком выводить из себя соседей.

Потом я получил работу получше здесь. Я продал мой дом на Лонг-Айленде и купил другой здесь, который я веду в том же стиле, что и предыдущий. Я совсем не тревожу соседей. Если бы они поступали так же, мне было бы гораздо легче решить, что делать с моим открытием. Но в действительности многие жители пригородов, похоже, думают, что, если человек живет один и не хочет, чтобы его беспокоили, должно быть, он кто-то вроде огра.

Если я напишу отчет о моей цепной реакции, новости, вероятно, выйдут наружу. Никакие правила конфиденциальности не остановят разговоры людей о предстоящем конце света. Как только я это сделаю, знание о моем открытии приведет к тому, что Землю взорвут, может, не сразу, но через десятилетие или два. Я скорее всего не проживу так долго, чтобы увидеть это, но, если это случится при моей жизни, совсем не огорчусь. Меня это мало чего лишит.

Мне пятьдесят три, и я выгляжу старше. Мой доктор говорит, что я не в лучшей форме. Сердце у меня не в порядке; давление слишком высокое; я плохо сплю и страдаю головными болями. Доктор советует пить поменьше кофе, чтобы прекратилось то и это. Но даже если я послушаюсь, он не может мне обещать еще десять лет жизни. У меня нет никакой проблемы, какую можно было бы решить с помощью операции, просто бедное хилое тело, еще более истощенное слишком интенсивной умственной работой на протяжении большей части жизни.

Мысли об умирании не слишком меня беспокоят. В моей жизни не было много радости, а те удовольствия, что были, сошли на нет в последние годы. Я становлюсь все более и более безразличным ко всему, кроме физики, и даже она начинает надоедать.

Единственная подлинная эмоция, что осталась, – это ненависть. Я умеренно ненавижу человечество в целом. Я ненавижу мужскую часть человечества интенсивнее, а мальчиков из моего класса – сильнее всего. Я был бы счастлив увидеть отрубленные головы всех мальчиков в мире насаженными на пики.

Конечно, я достаточно объективен, чтобы знать, почему я так чувствую. Знание причины чувства не отменяет самого чувства, по крайней мере для такого закоренелого характера, как у меня.

Я знаю также, что стереть с лица Земли все человечество несправедливо. Это убьет миллионы тех, кто не причинил мне, или даже кому-то еще, никакого вреда.

Но почему, черт побери, я должен быть справедливым? Когда эти голые приматы были справедливы ко мне? Мозгоправ пытался позволить мне выпустить эмоции наружу, может, тогда я бы научился быть счастливым. Ну, у меня только одна настоящая эмоция. Если я выпущу ее наружу, это будет конец света.

С другой стороны, мне придется уничтожить не только миллиарды обидчиков и садистов, но и несколько таких же, как я, жертв. Я симпатизировал неграм и другим обездоленным людям, потому что знал, что они чувствуют. Если бы только можно было их как-то спасти, уничтожив всех остальных… Но мои симпатии, вероятно, напрасны; большинство обездоленных тоже донимали бы других, если бы обладали властью.

Я несколько дней обдумывал этот вопрос, но не пришел к решению. Потом настала Ночь проказ. Это ночь перед Хэллоуином, которую местные дети превращают в ад. Следующим вечером они снова приходят клянчить конфеты и печенье у людей, чьи окна они накануне заляпали пеной, а мусорные баки перевернули. Если бы только можно было пристрелить парочку выродков, остальные, может, вели бы себя получше.

Все мальчики по соседству ненавидят меня. Не знаю, почему. Это похоже на то, как собака чувствует неприязнь другой собаки. Хотя я не кричу и не рычу на них и не гоняюсь за ними, они каким-то образом знают, что я их ненавижу, даже если мне до них нет никакого дела.

Я был так погружен в мою проблему, что забыл о Ночи Проказ и, как обычно, зашел в городе пообедать в ресторане, прежде чем сесть на поезд до моего пригорода. Когда я добрался домой, я обнаружил, что в сумерках перед моим прибытием местные мальчики поработали с моим домом на славу. Окна в мыльной пене, разбросанный мусор и размотанные рулоны туалетной бумаги были неприятны, но переносимы. Однако они также вскрыли мой гараж и добрались до моего британского спортивного автомобиля. Шины были проколоты, обивка порезана, а проводка вырвана из двигателя. Были и другие повреждения вроде вырванных с корнем кустов…