Лайон Спрэг – Ружье на динозавра (страница 38)

Этельберт огляделся вокруг в поисках подручных средств, чтобы остановить его. На крыше не было никаких свободно валяющихся объектов. Ближайшим метательным снарядом была верхушка железной трубы.

Этельберт обхватил трубу обеими руками и натужно заревел. Труба со скрежетом отломилась, и Этельберт швырнул железку в главный винт.

Метательный снаряд попал в цель с лязгом и треском. Вертолет с разбитой лопастью винта накренился и упал на крышу, сминая шасси. Сразу после падения дверь распахнулась, из нее вылетел Гроган вместе с чемоданом. Чемодан, в свою очередь, от удара распахнулся, из него полетели рубашки, носки и пара крупных пачек наличных, перехваченных резиновой лентой. Гроган перекатился, поднялся и понесся к краю крыши.

Этельберт потопал за ним. Около низкого ограждения Гроган заколебался. Он посмотрел на мостовую десятью этажами ниже, потом на Этельберта, и прыгнул.

Подбежавший Этельберт выбросил длинную руку и поймал Грогана за лодыжку. Он втащил Грогана обратно на крышу, бормоча:

– Дурак, я не собирался тебя бить.

– Эй, – произнес другой голос. Это был пилот вертолета, который только что выбрался из-под обломков. – В чем дело? Что происходит? Я прилетел, чтобы забрать этого парня в аэропорт, как он просил по телефону…

– Стой, где стоишь, – сказал Этельберт. – Твой пассажир – преступный растратчик… или как это называется.

– Но это же не причина, чтобы разнести мою машину. Воздушное такси «Победа» тебе это так не оставит…

Они все еще спорили, когда прибыли Дэй с полицейским.

Тремя днями позже Джордж Этельберт прибыл в суд для дачи показаний против Оливера Грогана на предварительных слушаниях по делу о растрате. Грогана ввели. Пока они ждали судью, Гроган позвал Этельберта:

– Эй, Джордж!

– Да, мистер Гроган?

– Спасибо, что спас мою жизнь!

– Да ну, ерунда, не за что.

– Да уж есть за что. Я тут подумал, что надо быть тупицей, чтобы убить себя всего лишь из-за небольшой проблемы с деньгами.

– Конечно, – сказал Этельберт.

– И тебе не придется давать показания против меня в итоге. Я собираюсь признать вину.

– Что?

– Да. Думал тут. По сравнению с моими бывшими, кредиторами и теми громилами, которым я продул в карты, я считаю, что в тюрьме мне будет безопаснее. Собираешься обратно в Оклахому?

– Я? Нет, я теперь полицейский.

– Что? – воскликнул Гроган.

– Когда я рассказал сержанту, как я тебя поймал, он сказал, что это была полицейская работа что надо, позвонил своему лейтенанту, и они меня оформили как новобранца в полицию. Сегодня утром я узнал, что успешно сдал экзамен на социального служащего, и завтра начинаю обучение в школе полиции.

– Да чтоб меня…

– И меня тоже. Здорово, правда? В следующем месяце, когда начнется новый семестр в Художественном институте, я смогу там учиться в свободное от службы время. Лейтенант сказал, что новость о том, что я теперь в полиции, вероятно, покончит с преступностью в Чикаго раз и навсегда!

Судный день

Мне понадобилось немало времени, чтобы решить, оставлять ли Землю в живых. Некоторые могут подумать, что это простое решение. Ну да, простое, да не простое. Я хотел одного, а нравы моей культуры диктовали мне делать другое.

Это решение, которое доводится принимать немногим. Гитлер мог отдавать приказы об уничтожении десяти миллионов, и приказы Сталина могли убить еще десять миллионов. Но никто из них не мог испарить весь мир во вспышке пламени, поставив несколько отметок на листе бумаги.

Только теперь физика достигла той точки, когда такое решение стало возможным. И все же скажу с подобающей скромностью, не думаю, что мое открытие было неизбежным. Кто-то мог прийти к нему позже – скажем, через несколько столетий, – когда подобные вещи будут лучше организованы. Мое уравнение было далеко не очевидно. Все разработки в области ядерной физики за последние тридцать лет указывали в другом направлении.

Моя цепная реакция использует железо, последнее, что может прийти в голову использовать в таких опытах. Оно находится в самом низу кривой атомной энергии. Все остальное можно превратить в железо, высвобождая энергию, в то время как превращение железа во что угодно поглощает энергию.

На самом деле энергия поступает не от железа, а от… других элементов реакции. Но железо необходимо. Оно, строго говоря, не служит катализатором, поскольку трансмутирует, а потом снова обращается в железо, в то время как настоящий катализатор должен оставаться неизменным. Но эффект тот же самый. Железо настолько распространено в земной коре, что можно взорвать ее всю целиком с одним большим пуфф!

Я вспоминаю, что чувствовал, когда в прошлом месяце впервые вывел эти уравнения здесь, в моем офисе. Я сидел, уставившись на стеклянную дверь с моим именем на ней, «Др. Уэйд Ормонт», которое изнутри читалось наоборот. Я был уверен, что сделал ошибку. Я проверял и перепроверял, вычислял и перевычислял. Я прошел по моим ядерным формулам не меньше тридцати раз. Каждый раз мое сердце, мое бедное старое сердце билось все сильнее, а желудок все туже стягивало в узел. У меня хватило ума не говорить никому в отделе о моем открытии.

Даже тогда я не отказался от попыток найти изъян в моих уравнениях. Я скармливал их компьютеру на тот случай, если в них была очевидная, бросающаяся в глаза ошибка, которую я тем не менее проглядел. Разве не то же самое – минус вместо плюса или что-то в этом роде – случилось однажды с Эйнштейном? Я не Эйнштейн, хотя и вполне приличный физик, так что и со мной это могло случиться.

Однако компьютер сказал, что нет. Я был прав.

Тогда возник следующий вопрос: что делать с этими результатами? Они не приближали нас к цели лаборатории – более мощному ядерному оружию. Стандартной процедурой было бы составить отчет. Его бы напечатали, сделали копии и проштамповали «Совершенно секретно». Несколько копий курьеры развезли бы тем, кому положено знать о таких вещах. Он уйдет в AEC и тому подобные организации. Люди в этой области приучены помалкивать, но знание о моем открытии все равно распространилось бы, даже если на это ушло бы несколько лет.

Я не думаю, что правительство США когда-либо попыталось бы взорвать мир, но другие могли бы. Гитлер бы мог, после того как увидел, что поражение неминуемо, если бы знал как. Нынешние коммуняки довольно хладнокровно подсчитывают риски, но неизвестно, кто будет ими командовать через десять или двадцать лет. Как только это знание распространится, кто угодно с разумным запасом ядерных устройств может нажать на кнопку. Большинство не стали бы этого делать, даже мстя за поражение, но некоторые захотели бы шантажировать возможностью его применения, и совсем уж единицы привели бы его в действие, если их прижать. Какова доля параноиков и других безумцев в населении мира? Она должна быть достаточно высокой, раз уж немалая часть правителей и лидеров в мире принадлежат к этому типу. Ни одна форма правления из придуманных до сих пор – монархия, аристократия, теократия, тимократия, демократия, диктатура, советы или что у вас там есть – не преградит путь наверх таким людям. До тех пор, пока эти племена безволосых обезьян объединены в суверенные нации, ядерный рагнарёк не только возможен, но и вероятен.

В связи с этим, не безумец ли я сам, если спокойно рассматриваю возможность взорвать мир?

Нет. По крайней мере, психиатр заверил меня, что мои беды другого сорта. Человек не свихнулся, если он удовлетворяет свои желания рациональным образом. Что же касается природы желаний, она в любом случае иррациональна. У меня есть достаточно причин, чтобы желать истребления моего вида. Это не какая-нибудь надуманная теория высокого полета; не религиозная мания о грехах человеческих, а простая здоровая жажда мести. Христиане притворяются, что не одобряют мстительность, но это только один из возможных взглядов на месть. Многие другие культуры признают ее правильной и должной, поэтому она не может быть признаком ненормальности.

Например, когда я вспоминаю мои пятьдесят три года, что я помню? Ну, возьмем день, когда я впервые вошел в школу…

Я предполагаю, что в шесть лет я был маленьким пугливым зверьком, худым, упрямым и не по годам умным. Мой отец был профессор, и от него я усвоил многосложную манеру высказываться (которая в том числе проявлялась в использовании таких многосложных слов, как «многосложный»). Шестилеткой я уснащал свою речь таким словами, как «теоретически» и «психоневротический». Из-за болезненности я был тощим, как жертва голода, с мускулатурой, которой едва хватало, чтобы перетащиться из одного места в другое.

Хотя сам себе я всегда казался невероятно хорошим мальчиком, которого все задирают, мои старшие родственники в их последние годы уверяли меня, что я был вовсе не таким, а, напротив, самым несговорчивым существом из всех, кого они встречали. Не то чтобы я был шалун или проказник. Наоборот, я тщательно соблюдал все установленные правила и порядки с прилежанием, какое бы согрело сердце прусского сержанта-инструктора строевой подготовки. Проблема была в том, что в ситуациях, которые зависели не от выполнения формальных правил, а от способности каждого приспособиться к желаниям других, я никогда не рассматривал ничьи желания, кроме своих. Вот их я преследовал с фанатической целеустремленностью. По моим представлениям, другие люди были просто неодушевленными предметами, чье предназначение в мире – служить моим желаниям. Что они думали, я не знал и знать не хотел.