Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 6)
Котик-фамильяр... совершенно не соответствующих среднему коту размеров. Он ещё вырастет, он себя покажет!
…Вся суть развернулась - там, на уровне архетипов.
Марха вредничала, прыгая передо мной:
- А я видела, видела!! За руку взял! Он за руку тебя держал! Он платья твоего коснулся! Нарушитель устоев! Я всех подниму!
- Да он же ваш гость! Сами же его и пригласили…
- Вот и проводим этого гостя, как полагается, а за границей села снова догоним, убьём, и от тебя всем тейпом отречёмся!
- Я же не сама… - малодушная попытка перевести стрелки не увенчалась успехом, вызвала новый взрыв ярости.
- Ох ты… ути-пути, надо же, какая скромность! Понимать так, что ты могла бы и сама?!
- Как хочешь, так и понимай, - не всё ль равно… (Что я несу, великие боги?!)
- Неслыханно! Именно, - всё равно! Ты позволила, - это ничуть не лучше, вот!!! Ишь, глазки опустила, стоит смирнёхонько! Лицемерка! И я тебе как следует задам! На пьедестале нравится стоять, да?! Живо исправим дело - сбросим со скал в реку!
- Пховцы - христиане… он мог не знать… у них, по их адатам, может…
- Так по нашим зато никогда не может!.. Это я недослышала – или ты что-то имеешь против табу?! Ты что – богов древних наших не уважаешь?! Ададай! Что с нами со всеми теперь будет, - Села молниями всё ущелье испепелит! - Устрою тебе! Жрецу твоему выдам тебя, поняла?! Вылетишь из касты как миленькая! Все будут знать…
Я перепугалась тогда. Зачем Марха так атаковала Жаворонка, - вроде бы конфликт завязался у неё со мной, да и тот на ровном месте?.. - и тут же полетели в него, как в живую мишень, удары врагов, один за другим, успевай только отражать, при нарастающей до максимальной скорости игры... И скляночка ему с зельем для исцелений накануне схватки… и амулет для защиты, – что-то подобное параллельно также и здесь происходило… в проекциях, в соответствующем оформлении.
И мчится горе-ученица при луне на коне, превышающем скорость ветра, то и дело перестраиваясь в полосах дороги, поспешно перекрывая за собой на ключ порталы и отпирая новые, - в Дайн-Кхиел, жизнью расплачиваться, в жертву замены себя предлагать за приговорённого заочно к казни. Волосы разметавшиеся - назад; покрывало с головы неизвестно где, в каких пространствах и временах, меж разных каналов портала слетело и у рельс на земле лежит; застёжка нагрудника защемилась не вовремя, не откроется – эх, ещё минус один доспех, но долго размышлять нет времени; выбираем другой поворот… да и на что эти мелочи теперь, - для казни хватит мне и власяницы…
…И вот лепится под ловкими руками горшечника, и уж вертится стремительно - ошеломлённый кувшин, пущенный на гончарный круг. И другие сосуды тут же вращаются, по своей орбите каждый… Настоящая схема планетного круга галактики. Гончар, как говорится, приделывает к кувшину ручку там, где ему вздумается.
Вспыхивают то здесь, то там, ходят по стенам белые сполохи, - развлекается Сел-громовержец… А вот не разгуливай в ритуальном платье без защитных установок, не играй с огнём всуе! Чему жрец твой столько лет тебя учил кропотливо?!
А это… муравьиный храм! Ну как же иначе…
У них, выходит, тоже бывают праздники?..
Рука робко отламывает хлеб…
Атенгеноба.
- Как это звучит… как?! Сейчас умру…
Где прежде слышала я это?!.
Накрывает… – И - взрывной волной в темноту, головой на каменные плиты…
Меня крестили там, за хребтом, за перевалом... Я приняла его веру. Теперь имя мне - Мзекала. Теперь ведь больше не найдут, не вычислят, к себе обратно не притянут через времена и страны ни лукавая сестрица, ни всеведущий Элгур?..
Птичья благодать
В свитках этих, что дрожат под ладонью, подобно облачку над горной вершиной, стынет дыхание времени. Немногие разумеют, что за тонкой скорлупой дня сокрыт ночной свод — и слово, оброненное у очага, может превратиться в судьбу целого рода. Я расскажу вам о тех весенних днях, когда моё сердце, впервые испытав, на что способны древние обеты и юная любовь, трепетало перед выбором — остаться верной долгу рода или шёпоту чужеземного сердца... Всё, что вы прочтёте здесь, — было, или могло быть, или случится снова в иных горах; и ни одно из слов не придумано мною ради красоты. Я была и свидетельницей, и участницей, и, если вы захотите слушать, не утаю ни слабости своей, ни незримого света Камня Душ, что однажды был зажжён во мне...
«Элгур рассказывал, что я была найдена у святилища зимой, в канун праздника Огу…
Наступал поздний вечер среды. Эрдзие-Бе, замок Летающего по небу (правителя Цайн-Пхьеды Олхудзура, - у нас не принято обращаться к старшим в семье по имени, приходится изощряться в прозвищах) наполнялся тихой радостной суетой.
Пеклись пироги, варились каши, из погребов с довольной улыбкой вынимали заботливо заготовленные сыр, творог, сметану – и повсюду было масло, масло, горшки и кувшины со сбитым коровьим маслом… Мука, поджаренная на масле; молочная и кукурузная каши - с маслом; пирог, облитый маслом… А хмельного в такой праздник не полагалось, к превеликой радости той, что в доме - госпожи Тийны.
Сама же она, как хранительница очага, освятила всё угощение огнём, зачерпнула ложкой масла, трижды обвела ею над блюдом и выплеснула масло в огонь для витающих над очагом душ предков, торжественно читая заклинание: «Да останемся мы здоровыми, чтобы хранить масло для покровителя девиц Ога и встретить чистый год.» Затем явился жрец, и гордый Олхудзур со своим семейством слушал, как тот произносил благословение на скот и умолял богов даровать людям милость… И тут вдруг постучались в двери целой толпой сельчане и принесли меня! – Ну, а теперь лучше по порядку.
В лесу, над нашим селением, есть горный ключ с чистейшей кристальной водой. Неподалёку от этого источника находится местное святилище Тушоли. Марха, сестра моя, готова сама несколько раз в день подниматься вверх по горе, и всё это только для того, чтобы сталкиваться у родника с молодыми людьми, - с неким Мимой, например… и слушать комплименты, - и вот плетётся она потом домой с пустым кувшином, вызывая ворчание идущих навстречу от святилища женщин (кувшин-то пуст - примета скверная!), и возвращается к ручью снова и снова… но это между нами… я ничего не говорила! – Тому уж шестнадцать лет минуло на Огу, - горсточке местных девиц суждено было обнаружить в этих краях меня…
Стайка девушек ходила по дворам и собирала с хозяек праздничную дань - сыр, молоко и масло. Придя в дом, они запевали песни. Пар от тёплых губ мелкими струйками рвался к зимним звёздам…
- Эй, мама, прошу тебя, мама, выходи, мама, - звенел под небом голос первой красавицы села, кареглазой Совгат.
- Эппой! – подхватывал хор её подруг, откликаясь эхом.
- Отпусти ты нас, нам некогда: у тысячи хозяев гости мы…
- Эппой!
- Посмотри в ящик, сунь руку в ушат...
- Эппой!
- О, мама, прошу тебя, мама, прощай, мама!
- Эппой!
- Пусть будет у тебя семь сыновей, и все семеро станут князьями.
- Эппой!
- Пусть будет у тебя три дочери, и все три станут княжнами.
- Эппой!
- Живи благополучно и носи постоянно рубашку из жёлтого шёлка.
- Эппой!
Обойдя село и повеселившись как следует, девушки решили напоследок сходить поклониться Тушоли и там уже поделить угощение между собой. У стен же святилища, в сугробе, непостижимым образом оказался живой младенец. Кроха с головой в золотистых кудряшках была закутана в белую накидку, подбитую лисьим мехом; на шее же младенца висел на шёлковом шнурке специальный мешочек, наполненный волчьими зубами и когтями.
Девушки подняли переполох, обегали с криками всю поляну, расколов пугающую тишину... Но ни души не было рядом; лишь на вершине дерева распростёрла свои крыла невероятной красоты и размеров птица, что была белее снега, и блистала она с высоты ярче, чем убор из тысячи алмазов… (По крайней мере, так утверждали очевидицы, а с их слов жрец, а ему сан лгать не позволяет.)
Олхудзур немедленно разослал гонцов по всем окрестным сёлам, пытаясь разыскать преступных и нерадивых родителей, посмевших оставить малое дитя в холодную пору на снегу... Поиски ничем не увенчались. За всю осень ни в одном ауле не закричал ни один младенец. Год был неурожайным во всех отношениях. Чахли поля и фруктовые деревья; скот не желал плодиться и умножаться; к тому же жителей округи десятками косила страшная болезнь к1иг.
Почти в каждом дворе резали чёрных кур, поливая их кровью все углы дома, пекли пироги и раздавали их соседям, чтобы задобрить Дашуа-Цу и Киги-нан - богов оспы.
- Киги-нан, дорогая наша, хорошая, - увещевал богиню жрец, совершая обход по дворам, - лучше тебе уйти отсюда. Оставь нас без несчастья, без ущерба кому бы то ни было, покинь нас с благим расположением. О Дашуа-Цу, Золотое Пламя, оспины свои милостиво от нас отошли, чтобы и к будущему году были мы в состоянии запастись для тебя кувшином масла… - заговаривал старый Элгур оспу, убалтывал, умасливал…
Масло, масло… потоки масла… целые реки масла! Маслом этим в течение месяца обмазывали беззащитное тельце найдёныша - ежедневно. И меня оспа не тронула, прошла стороной, не взглянула даже.
И нарекли тогда они меня на седьмой день - Мелх-Азни, девой солнца…
Невезучий Мима-чабан, тогда ещё мальчишка, чудом выстоял в битве с хворью, но она навсегда отметила рябинами его лицо, унеся обоих его братьев, Цинто и Кхаралга. И без того у бедолаги на левой щеке родимое пятно…