Лауренсия Маркес – Прогулки по времени (страница 57)

Слушатели зашептались, но князь сделал знак рукой, призывая к тишине. Старый жрец не сводил глаз с Торолы, тот же продолжал:

- И вот, на этом хребте, мы увидели его - коротконогого карлика в тёмном балахоне с капюшоном. Он внезапно возник из тумана, словно видение. Шёл он наперерез нам и в правой руке нёс криво изогнутый, серпообразный жезл, а левой рукой прижимал к своей груди охапку извивающихся змей. Склонив к ним голову, он беседовал с ними. Змеи, как зачарованные, слушали его и поочерёдно отвечали ему шипением - словно древние духи, пробудившиеся от долгого сна.

Голос посла вибрировал, как струна, натянутая до предела. В зале воцарилась тишина. Взор жреца неотрывно следил за каждым словом молодого пховца, и все, кто был в той комнате, ощутили, как в зале замка Эрдзие-Бе повисло напряжение.

- Он увидел нас, окружённых змеями, - продолжал посол, - злорадно и торжествующе ухмыльнулся, что-то приказал этим тварям на непонятном шипящем наречии - и те, повинуясь его воле, оставили нас и последовали за ним.

С жезлом в руке карлик направлялся к чудному озеру, окаймлённому золотистыми скалами. Змеи скользящей вереницей ползли за ним… Не снимая одежд, он вошёл в воду и погрузился почти по шею. Вода в озере вокруг них забурлила, зашипела, в небе появился месяц – и это среди бела дня!

Словно сам воздух стал плотнее, и все, слушавшие Торолу, почти воочию видели перед собою зловещий образ карлика, порождённый туманами и шёпотом ветров. Жрец наклонился вперёд и, казалось, был полностью поглощён рассказом пховца:

- Пройдя по дну озера, карлик вышел на противоположный берег, оглянулся – и тут будто растворился в воздухе. Змей рядом с ним уже не было видно. Мы видели, что он исчез так же внезапно, как и появился... Разве только нырнул в узкий лаз под обломками чёрной скалы, ибо больше там некуда было ему деться!

Элгур задумался, взгляд его устремился куда-то за пределы зала… Гости обменивались взглядами, поражённые услышанным. Когда Торола закончил, в комнате раздавалось лишь тихое потрескивание огня в очаге.

- Такая история достойна летописи, - произнёс князь. В его голосе звучало уважение. – Тебе была явлена мудрость, которую мы должны осмыслить!

Все обернулись к старому жрецу, чей орлиный взгляд был устремлён вдаль - туда, где за каменными стенами замка простирались древние земли, и, казалось, он видел то, что было скрыто от других...

- Карлик этот - хранитель древнего тёмного знания, - медленно проговорил Элгур. - Будь осторожнее, Тариэл! Горы не всегда открывают свои тайны без борьбы.

* * *

В зал вошли слуги, несущие угощение, и затем княжеских гостей ожидал пир. Столы ломились от изобилия блюд из свежей дичи, хрустящих лепёшек с различными начинками, дикого мёда в сотах, ароматного хлеба и лучшего вина из княжеских погребов.

Олхудзур обнял пховца, в знак равенства и дружбы, и повёл гостя к почётному месту за столом. Пир начался, и веселье с каждой минутой набирало обороты. Пондурчи играли, создавая мелодии, которые заставляли сердца биться в такт с музыкой. Танцоры вращались в ритме, их движения были полны страсти и огня. Ловдзарг проходил весело, воины делились историями о своих подвигах, и кубки переходили из рук в руки. Вино текло, как реки в весеннее половодье.

В крепких стенах замка царило оживление, раздавались песни и смех. В зале для пира, под высоким сводчатым потолком, пылали факелы, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены, украшенные коврами и оружием. За длинным столом, уставленным блюдами с жареным мясом, свежими сырами и пряными травами, собрались воины и старейшины.

В центре внимания, рядом с князем, сидел молодой пховский посол. Зелёные его глаза озорно сверкали в отблесках огня… Когда пир подходил к концу, Торола взял в руки пандури - инструмент, который был его верным спутником и оружием в мирное время. Обретая тишину, когда последние голоса смолкли, Торола провёл пальцами по струнам, пробуждая первые мелодичные звуки.

Голос его, бархатный и уверенный, наполнил зал, как горная река наполняет ущелье, проникая в каждый уголок. Песня говорила о братстве и чести, о храбрости, что не знает границ, о земле, что сильна своими сыновьями... Она звучала, как призыв, как обещание, как клятва, что свяжет судьбы многих в единый узел.

Олхудзур сидел напротив, вслушиваясь в слова пховца. В глазах его, как в горном озере, отражались испытания прожитых лет. Но долгие годы вражды и недоверия растворялись в этой песне, как утренний туман под лучами восходящего солнца...

Когда последние аккорды стихли, Олхудзур встал, и тяжёлая его рука легла на плечо Торолы с такой силой, что тот почувствовал, как жар разливается по телу:

- Ты привёз нам не только слово мира, но и дух великой силы, что объединит нас, - сказал князь, и замок взорвался одобрительными возгласами. С той поры кистины прозвали пховского певца Торолой – Жаворонком.

Когда гости начали расходиться по своим покоям, князь Олхудзур подозвал Торолу к себе. Он стоял у окна рядом с пховцем, и вместе они смотрели, как лунные лучи скользят по горным вершинам.

- Пусть будет так, - сказал Олхудзур, - мы объединим наши силы. Но прежде расскажи ещё мне подробно об этом карлике...

Так началась их беседа, которая длилась до глубокой ночи, пока огонь в камине не превратился в угли... Переговоры шли, каждое слово, как камень, ложилось в фундамент нового союза. Горы, казалось, замерли в ожидании, пока решалось будущее двух некогда враждовавших народов... В конце концов, соглашение было заключено, и братство между пховцами и кистинами закрепилось и на словах, и в сердцах, предвещая начало единства перед лицом общего врага. Взаимное уважение и осознание общей угрозы связали их крепче, чем любые узы крови.

Возникали планы, рождалась надежда, и, когда Торола наконец удалился в отведённые ему верхние покои, во всём замке Эрдзие-Бе уже кипела подготовка к новой войне с монголами. Той ночью небо словно разверзлось, и дождь лил как из ведра, но в сердцах воинов, готовых к предстоящему испытанию, пылал огонь не меньший, чем в очаге замка.

Покидая затем княжеский замок, Торола чувствовал в душе не только облегчение, но и странное ощущение, что это лишь начало пути. Впереди был новый путь, который они с Олхудзуром должны будут пройти вместе. Теперь их ожидали великие перемены, и он знал, что будет сражаться за мир вместе с кистинами с той же доблестью, с какой сражался против них в прежних битвах.

Так пховцы и кистины, некогда сражавшиеся друг с другом, стали плечом к плечу, чтобы защищать родные земли от грозящего им зла и противостоять надвигающейся тьме.»

В огненном кольце

«Тьме, пришедшей из далёких степей, противостало маленькое упрямое пховское село, славное своей стойкостью. Укрытое в сердце гор, оно жило своей размеренной жизнью. Каменные дома цеплялись за горный склон, как шершавые ладони старика за посох.

Вечернее солнце, словно золотая птица, медленно опускалось за полосатые вершины, окрашивая в тёплые оттенки небо над селом... Это был час, когда тени становились длиннее, а воздух наполнялся спокойствием и обещанием ночи. Вербовщики, прибывшие в Шатили из войска Русудан, собирали молодых ребят, чтобы отразить нашествие монголов. Они вошли, как ветер, приносящий с собой надежду и тревогу. Грузинская царица, наследница великой Тамары, призывала всех, кто мог держать меч, к защите родных земель от нашествия монгольских орд…

В тот день в воздухе витало напряжение. На краю села, возле джвари, собрались воины, готовые к великому путешествию. Суровые, словно высеченные из камня, лица пховцев отражали решимость и стойкость, но в глазах их теплился огонь молодости и надежды.

Торола с волнением слушал речи вербовщиков. Они начали издалека, рассказывая о славных битвах и единстве народов Кавказа против общего врага... Голоса их звучали, как древние песни, взывавшие к духу свободы. По мере того, как они говорили, в сознании пховцев всплывали образы героев прошлого, их подвиги и жертвы во имя родной земли. В их словах было что-то магическое, что отзывалось в душе каждого. Вскоре к ним присоединился и голос Жаворонка, чья душа, казалось, отражала всю красоту и страсть этих земель. Пальцы его, искусно игравшие на пандури, прежде слагали песни о любви, но теперь его ждал иной путь — путь мужества и войны.

Торола стоял чуть в стороне от остальных, сердце его отбивало барабанный ритм, который был слышен лишь ему самому. Рядом, время от времени тихо переговариваясь с ним, стоял его новый товарищ - Миндия из Гуро, с которым он когда-то скрещивал мечи, схлестнувшись в глупой юношеской дуэли… Теперь война, словно кузнец, ковала из их вражды неразрывную цепь братства. Каждый бой, каждая совместная песня у костра станут частью этой цепи.

Цисия наблюдала за ними из окна своего дома, скрытая за плотной занавесью. Душа её, словно птица, билась крыльями о клетку, а глаза, полные тоски и неразрешённых вопросов, следили за каждым движением Торолы. Она смотрела, как её Тариэл, высокий и стройный, с лицом, омытым ветрами, уходит в горы вместе с другими пховцами, готовыми отдать жизнь за свою землю…

Имеда был неплохим человеком, но, увы, он не был тем, кого Цисия избрала бы добровольно… Она была охвачена противоречивыми чувствами: память о первой любви смешивалась с требованиями долга, но тяжелее всего было справиться с горечью от обмана, из-за которого она стала женой Имеды... В синем, как горный вечер, взгляде, провожавшем Торолу в путь, всё ещё таились и надежда, и сожаление, и любовь, и прощание. Она знала, что сердце её навсегда останется с ним, даже если телом она теперь принадлежала другому.