Лаура Морелли – Похищенная синьора (страница 46)
Анне противно было думать, что картины из Лувра будут висеть в домах этих чудовищ.
Она знала, что Рене Юиг ищет пути эвакуации экспонатов и сотрудников Лувра из Музея Энгра. За три ночных рейса они уже успели перевезти тридцать ящиков из Монтобана в замок Лубежак.
– А не опасно отправлять копии наших инвентарных списков в Париж? – спросила Анна. – Ты сама говоришь – Лувр кишит немцами, их там больше, чем в наших краях.
Кристиана пожала плечами:
– Месье Жожару они необходимы в любом случае, а я единственная, у кого есть надежные документы для проезда по оккупированной зоне. – Она поколебалась, но все же продолжила: – Инвентарные списки нужны в Париже, потому что там у нас есть… люди… которые смогут передать их союзникам.
Анна ахнула:
– Я знала! Члены Сопротивления! Они нам помогут!
Кристиана затянулась сигаретой:
– Пока еще не ясно, как они могут нам помочь, но мы на них надеемся. Мы в скором времени можем лишиться даже тех сотрудников, которые у нас еще остались.
– Что ты имеешь в виду? – не поняла Анна.
– Ты слышала про обязательную трудовую повинность?
Анна сглотнула:
– Звучит как-то не очень хорошо…
– Так и есть, – кивнула Кристиана. – Немцы всё вложили в эту войну, в том числе мобилизовали всех своих трудоспособных мужчин. Теперь у них в Германии не хватает рабочих рук. Правительство Виши депортирует французов в возрасте от двадцати до тридцати лет в Германию для работы на полях и на заводах.
Анне сделалось дурно, она отвернулась, чтобы Кристиана не увидела выражение ее лица. Марселю было двадцать три.
– Сама можешь догадаться, как с ними там, в Германии, обращаются, – продолжала Кристиана. – Для этих, – она кивнула в сторону реки, как будто там уже показались легионы нацистов, – мы вообще не люди.
Анна закрыла глаза, но от этого стало еще хуже, перед мысленным взором возникла картина: арестованного Марселя вместе с другими молодыми людьми поезд увозит из родной страны на какую-то зловещую фабрику вдали от дома. Девушка резко тряхнула головой. Теперь она точно знала, что сдаваться нельзя.
– Пойду помогу упаковать копии инвентарных списков.
– Конечно, иди. А я проверю, как упаковали полотна в главной галерее – Андре с этим, наверное, уже закончил. Рене готовит «Джоконду» к немедленной эвакуации.
Анна поспешила вниз по лестнице. Музейные работники суетились, снимали картины со стен, скатывали холсты в рулоны, укладывали в деревянные ящики. В Музее Энгра царила странная атмосфера, в которой смешались страх и молчаливая решимость. Люси переходила от ящика к ящику с книгой учета в руках, сверяя инвентарные номера на ящиках со своими списками.
– Анна! – окликнула она, когда девушка показалась на нижних ступеньках. – Можешь сказать Рене, что мы почти готовы?
Анна прошла мимо двух молодых охранников, которые пытались поднять одну из гигантских картин наполеоновской эпохи. Пьер стоял у дверей, скрестив руки на груди, и наблюдал за ними.
Возле кабинета Рене девушка увидела деревянный ящик с тремя красными кружочками на боку и представила себе заключенный внутри, в полной темноте, портрет. Мона Лиза была такой реальной – и вместе с тем она не принадлежала этой реальности. Анне казалось, что, если прикоснуться к портрету, можно почувствовать живое тепло темноволосой синьоры, пульс ее жизни под слоем краски. Но безмятежное спокойствие Лизы, ее хранящая тайну улыбка не вписывались в современную действительность, они входили в диссонанс со всей этой лихорадочной суетой – спешной упаковкой экспонатов, которые нужно было снова везти в очередное убежище, еще больше засекреченное.
Анна вежливо постучала.
– Месье Юиг! – позвала она. – Шамсоны просят передать, что они почти готовы.
За дверью раздался какой-то стук, и Анна поспешила войти в кабинет. Рене Юиг стоял, перегнувшись через бортик высокого деревянного ящика, что-то перекладывал там, внутри, и не слышал, как девушка вошла.
– Вам помочь? – спросила Анна.
Рене резко выпрямился и развернулся, стараясь закрыть ящик собой.
– Нет, не подходите… – шагнул он к Анне, протянув к ней руку, но было поздно – она уже заглянула в ящик. И ахнула. И машинально прижала ладонь ко рту.
Широко открытыми глазами Анна уставилась на содержимое деревянного ящика. Сердце истерически колотилось о ребра, словно она наткнулась на змеиное гнездо. В ящике было оружие. Винтовки и автоматы, уложенные рядами, тускло отблескивали в рассеянном свете из окна.
Анна отпрянула.
– Рене! – вырвалось у нее. – Откуда…
Он приложил палец к губам:
– Тише! – В его глазах девушка увидела страх. – Пожалуйста!
Это ее немного успокоило. Она с трудом сглотнула и спросила – уже шепотом:
– Что вы затеяли?
Месье Юиг поднял стоявшую у стола крышку и водрузил ее на ящик.
– Мы должны защищать себя и экспонаты, за которые несем ответственность, – бросил он через плечо. – Вы же понимаете, о чем я?
– Но у нас есть охранники…
– Вы имеете в виду Пьера? – вскинул бровь месье Юиг.
В ту самую секунду, когда прозвучало это имя, Анна вдруг осознала, до чего смешно было тешить себя иллюзией, что пожилой хромающий человек и его коллеги – такие же побитые жизнью безоружные мужчины в униформе музейных охранников – могут защитить их от роты немецких солдат – крепких молодых парней, жаждущих крови. Старики в войлочных кепи вместо железных касок и со связками ключей вместо пистолетов нацистам не соперники.
Анне вдруг захотелось присесть, но вместо этого она ухватилась за крышку ящика со смертоносным оружием.
– Между прочим, жалованье нашим охранникам платит правительство Виши, – продолжал Рене. – Можем ли мы ждать от них защиты? Наоборот… надо готовиться к тому, что они могут нам навредить.
– Вы думаете, они нас предадут? – Анна еще никогда не думала о Пьере и других охранниках иначе, как о союзниках.
Рене снова покосился на закрытую дверь.
– Я думаю, нам надо быть готовыми к тому, чтобы взять охрану коллекции в свои руки, мадемуазель.
Анна взглянула в его усталое, но решительное лицо:
– Значит, вы тоже не сомневаетесь, что немцы оккупируют Монтобан?
Он кивнул:
– Да, я знаю, что они явятся сюда. Жожар и другие наши люди в Париже пытаются раздобыть документы, которые позволят нам перебраться в другое место. Но все происходит слишком медленно. К тому времени, когда они оформят бумаги, нацисты могут уже реквизировать все, что есть в Музее Энгра. И присвоить себе. – Лицо Рене омрачилось еще больше. – Мы не можем допустить, чтобы они забрали то, что по праву принадлежит нам. Не только нам – всему человечеству. Это часть общего культурного наследия. – Голос Рене дрогнул, и Анне даже на миг почудилось, что у него покраснели глаза, но он откашлялся и совладал с собой.
Девушка коснулась его руки и тепло пожала ее.
– Вы можете на меня рассчитывать, – сказала она и посмотрела на ящик с оружием. – Я сделаю все, что от меня потребуется.
В углу музейного хранилища Анна ворочалась с боку на бок на узкой софе в темноте. Этой ночью никто не мог заснуть. Она, полностью одетая, прилегла на жесткую подушку. Тянулись бессонные часы, и все это время девушка думала о Коррадо. Вспоминала, как они гуляли по лужайкам Лок-Дьё, оба преисполненные надежд на лучшее, вопреки угрозе, что немцы их найдут. А больше всего она думала о том поцелуе, о внезапно вспыхнувшей страсти, о его прикосновениях. Закрывала глаза, но сон не шел.
Когда из окон пролилось первое бледное сияние рассвета, Анна встала, выскользнула на балкон и посмотрела на дальний берег Тарна.
На этот раз она увидела немецкие машины.
Когда утренний свет сделался оранжевым, темно-зеленые грузовики и танки в камуфляжных пятнах уже стремительно приближались по широким дорогам вдоль реки.
Через несколько минут солдаты начали выпрыгивать из машин, припаркованных вокруг музея. Они шли небольшими группами посередине улиц; у каждого на плече болтался автомат или винтовка. Солдаты прикладывали ладонь козырьком ко лбу и заглядывали в темные окна и витрины магазинов, не закрытые ставнями. Один остановился на набережной и принялся мочиться через парапет в реку.
Когда небо совсем посветлело, немцы собрались у ворот музея. До окон долетали резкие голоса и смех. Анна заметила, что у многих солдат на шее висят массивные фотоаппараты, которые выглядели еще внушительнее, чем их оружие. Похоже, к сражению они не готовились. Некоторые уже увлеченно снимали городские виды, и вся эта толпа солдат-туристов казалась до ужаса неправдоподобной. Один из автоматчиков поднял фотоаппарат и направил объектив на фасад музея. Анне показалось, что солдат целится прямо в нее. Она отшатнулась и попятилась от окна.
Неделями музейные работники жили в мучительном ожидании. Каждый день они ждали телефонного звонка, телеграммы из Парижа или из Виши с распоряжением заняться погрузкой экспонатов и покинуть Монтабан, чтобы перевезти коллекцию в другое, безопасное место.
Теперь стало поздно.
Что будет, если немцы разграбят хранилище и – что еще хуже – найдут склад с оружием и боеприпасами в одном из ящиков?
Анна услышала, как у нее за спиной кто-то ахнул, и обернулась. Люси смотрела в окно, приложив руку ко рту. Она медленно опустила руку и произнесла, старательно сдерживая эмоции:
– Нам надо уезжать.
Еще вчера казалось, что у сотрудников Лувра не останется времени ни на что, кроме уже привычной работы: лихорадочно упаковать экспонаты и провести переучет. Но теперь и на это времени не было. Анна резко повернулась к дверям – галерея внезапно заполнилась всполошенной толпой разбуженных кураторов. Вокруг, как мыши, попавшие в ловушку, заметались люди, принялись укладывать в коробки папки с документами и заколачивать ящики с экспонатами. Каждый удар молотка по гвоздю отдавался в голове Анны эхом выстрела. Она тяжело сглотнула и постаралась подавить панику, прорывавшуюся дрожью в голосе: