Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 60)

Однако увиденного мне было достаточно.

Мама вместе с отцом. В их одежде можно было различить только разные оттенки серого, но один из контрастов бросался в глаза. На маме было платье с белыми полосками.

Точно такое же, как в гробу.

Я собрал вещи к отъезду. Принес платье, шахматную доску и бумаги. Смотал пленку и убрал ее во внутренний карман анорака.

Сидел и смотрел на пустые стены.

Гвен перла напролом, как трактор. Да, конечно. Но это я виноват в том, что Ханне смело в придорожную канаву. А без Гвен у меня ничего не вышло бы. Я не попал бы к оружейнику и не узнал бы, почему Уинтерфинч так отчаянно жаждал найти орех.

Может быть, то, что я чувствую, – это боли роста. А еще боль утраты «Диксон Раунд Экшн» с ложем, которое стоит, как новехонький «Ягуар».

Одно точно. Я больше не переживал из-за того, что недостаточно тоскую по своим утратам. Мне и без того было тошно. Нужно было убираться оттуда, ехать во Францию и пытаться выяснить остальную правду.

Сначала мне было необходимо заехать в Хирифьелль, подготовиться к выкапыванию картошки. Может быть, показаться Ханне и спросить ее, что она там видела.

Остатки гуся я бросил чайкам, помыл две тарелки и лег спать. Паром на Берген отходит во второй половине дня. Достаточно времени, чтобы забрать «Коммодор». Поднялся ветер, и я надеялся, что эта последняя поездка на «Патне» окажется не слишком рискованной.

Среди ночи я сел в постели, проснувшись от кошмарного сна, в котором весь урожай картофеля пропал из-за парши.

Мне почудился невдалеке гул лодочного мотора, но потом этот звук стих. Я снова лег, но не мог заснуть и прислушивался. Все то время, что провел один на Хаф-Груни, я слышал только собственные шаги, ветер и шум прибоя.

Вдруг раздались шаги. Открылась дверь в прихожую.

Я зажег парафиновую лампу и натянул брюки.

Она вошла и поставила среди комнаты чемоданчик с дробовиком. Ее волосы намокли и распрямились. Одежда была вся смята, а пальцы в чем-то черном. На куртке расплывалось жирное пятно.

Я вышел на крыльцо, не коснувшись ее. У причала был пришвартован «Зетленд».

Гвен тяжело плюхнулась на кухонную табуретку спиной ко мне.

– Кем ты хочешь быть? – спросила она.

– То есть?

– Помнишь, как нам было хорошо вместе, когда мы на машине ездили в Леруик? В Эдинбург? Когда сидели в ресторане?

– Это было до того, как мы признались, кто мы, собственно, такие, – напомнил я.

– Мы же довольно долго отлично ладили, разве нет? – возразила Гвен, расстегивая штормовку. Видимо, она сильно промокла.

Я много чего должен был сказать. Как мне действительно было хорошо с ней и как она в то же время ранила меня. Но я не сумел найти слов. Во мне снова вспыхнула нежность к ней, когда она произнесла:

– Скажи мне одну вещь, Эдуард. Когда все у нас с тобой шло гладко – я тебе нравилась тогда? На самом деле нравилась? Как тебе нравилась бы твоя девушка?

– Дa, – подтвердил я. – Нравилась.

– Честное благородное?

– Дa. Ты мне нравилась так, как могла бы нравиться моя любимая девушка.

– А теперь? – спросила она, выйдя из лужи, которая натекла с ее мокрой одежды.

Я не ответил. Открыл чемоданчик и вынул из него дробовик. Стволы натерты маслом, приклад навощен.

– Я сегодня зашла к Диксону, – рассказала Гвен. – На самолете слетала. Они сразу же вытащили чековую книжку.

– Так почему же ты его не продала?

Девушка достала из кармана пачку сигарет «Крейвен А», но та размокла, и она бросила ее в ведро рядом с плитой.

– Хаф-Груни никуда не денется, – сказала Гвен. – Всегда будет напоминать мне о том, что я поступила с тобой нечестно. И – нет, подожди, помолчи пока, Эдуард. Вот еще что.

Она достала ключ и протянула его мне.

– Я наврала. Не была я ни на каком заседании правления. Я была…

– Не надо, – сказал я. – Я все знаю.

– Знаешь?

– Дa. Я там был. Мне рассказали про тебя.

Девушка покраснела. Стыд, жгучий стыд – вот уж чего я не ожидал увидеть на благовоспитанном лице Гвендолин Уинтерфинч.

– Я надеялась получить преимущество, – сказала она. – Но потом я сама себе стала противна. А потом еще на лодочном сарае на Ансте появился этот странный крест… Ты сказал, что собираешься к Макл-Флагга, а сам поплыл назад с седой старушкой. А потом и я туда отправилась, подумала, что пусть хоть дробовик достанется мне.

– А вот чего ты тогда не нашла, – сказал я, подняв на ладони связку ключей от «Бристоля», – так это ключ от другого бокса. Он был на этой связке.

– Что?

– Дa, – кивнул я. – У Эйнара была еще ячейка.

– И там они и были? Заготовки для лож?

– Все до одной. Почти три сотни. Самого лучшего сорта.

Гвен встала и застегнула куртку.

– Ну что ж, значит, делу конец.

– Значит, так. Если только ты не собираешься звонить адвокату.

Гвен подошла к окну, которое мы вместе починили. Оставила отпечаток пальца на еще не застывшей замазке.

– Продай их, – сказала она. – Меня это не заботит. Дедушка умер. Война кончилась, а фонда организации «Скоттиш уидоуз» больше не существует.

– Как мне получить за них лучшую цену? – спросил я.

Она горько рассмеялась.

– Именно это я тысячи раз пыталась за последние дни спланировать. Сдай небольшую партию в пару аукционных домов. «Бонэмс» и «Сотбис». Пусть они напишут в газете, лучше всего в «Санди таймс», что найдена пропавшая древесина грецкого ореха. Пусть пороются в архивах и обрисуют все наилучшим образом. Ох, как это взвинтит цены! Загадки двух мировых войн. Тайник с ценной древесиной, намек на темные махинации… Разукрашивай как хочешь. Потом свяжешься с фирмами «Диксон», «Холланд & Холланд», «Перди» и не забудь еще «Босс» – и продавай им напрямую. А, еще «Уэстли Ричардс». Разъясни им, что у тебя вся партия целиком. Что больше ничего не появится. Не забудь упомянуть, что ты потомок семьи Дэро. Подай немного на содержание военных памятников на Сомме, чтобы совесть не мучила. Меня это не колышет.

– Ты это серьезно?

– Лишь бы уже отделаться. А остаток жизни буду блуждать по Квэркус-Холлу, подставляя ведра под текущие потолки.

– Мне пора, – сказал я. – Так что больше не увидимся.

Ее тело никак не находило равновесия. Будто она больше не различала левый и правый борт.

– На следующей неделе начинаются занятия, – сказала Гвен. – Еще одна осень на то, чтобы студентка экономического отделения Гвендолин Уинтерфинч убедилась в своей неспособности усвоить программу. Днем пораньше смываться из читального зала, чтобы успокоить нервы скупкой пластинок и шмоток. Не раскрывая рта, просиживать штаны на заседаниях правления. Потом в квартиру. Корпеть над книгами, которые не вызывают ни капли интереса. И снова сюда, сидеть в одиночестве в кабинете дедушки и обозревать Хаф-Груни.

Я захлопнул чемоданчик с дробовиком. Поднялся. Достал свою связку ключей от йейловских замков на ее каменном домике. Гвен тоже протянула мне связку. Норвежские мустадовские ключи.

– И что теперь? – спросила она, направляясь к выходу.

– Теперь я поеду в Норвегию собирать урожай. Потом – во Францию.

Она нахмурилась.

– Зачему тебе во Францию, если ты уже нашел орех?

– Потому что я так и не знаю, что произошло в семьдесят первом, – объяснил я. – А теперь у меня есть средства на поездку.

– Ну, счастливого пути, – сказала Гвендолин.