Ларс Миттинг – Шестнадцать деревьев Соммы (страница 62)

– Я тебе ничего не должна.

– Должна. Должна осознать, откуда я.

– Что, разве не отсюда?

Я притормозил. Заставил себя четко припомнить, что я рассказывал ей о своей жизни и как приукрасил ее. Затем дал задний ход, взял ее за руку и потащил через двор к сеновалу, где пылился дедушкин «Мерседес».

– Узнаешь его? – спросил я.

Гвен прижала палец к крышке багажника и, проведя им по цветочной пыльце, обнажила черный лак. Протерла окошко и заглянула внутрь.

– Это его машина? – уточнила она. – Я видела ее в Норвике, когда хоронили Эйнара.

Я кивнул.

– Никуда нам от этого не деться, Гвен. Ни тебе, ни мне. Он мне никогда не рассказывал ни что был на этих похоронах, ни что…

– Эдуард, – перебила она меня. – Все, ты меня достал уже всеми этими россказнями. Вези меня к поезду.

– Подожди, – сказал я. – Ты же не знаешь, для чего я это рассказываю. Но ты ведь часть этого. Посмотри на дверцу. Этим летом на ней нарисовали свастику, потому что дедушка воевал на Восточном фронте за немцев. Пока я не познакомился с тобой, я был не таким, каким, может быть, тебе представляюсь. Я был нелюдимым. Мой мир кончался у этого забора. И так пока я не встретил тебя.

– А теперь, значит, меня надо таскать с собой в качестве трофея? Чтобы все сказали: «О, а он не такой, как мы думали!»?

– Это не ради меня, просто так будет лучше и для тебя. Без этого как бы не будет полноты картины.

Мы встали возле почты, и вскоре возле «Бристоля» остановились мальчишки на великах. Перегнувшись через рамы, они заговорили о том, во что это встроен спидометр.

Гвен резко захлопнула дверцу, затянула пояс пальто и перешла на другую сторону улицы, где остановилась между кооперативным магазином и галантереей, и вытащила сигарету «Крейвен А». Она зажгла ее, глядя на свои туфли, закурила привычным способом, подняв сигарету высоко над плечом в руке, не сжатой в кулак.

И вдруг насторожилась. Вздрогнула, быстро повернула голову.

Никакой «Манты» было не видать. Но на углу возле почты стояли, пялясь на нее, хафстадские парни. Пристроившись около доски спортивных объявлений, они вяло оглядывали Гвен и тихо переговаривались друг с другом. Мари Эверенг, вечно спешившая по делам, вдруг резко сбавила шаг.

Деревенские были верны себе.

Гвен не шевельнулась, и я ее не торопил – видел, что в ней копится упрямство.

– Это ничего, – сказал я, подойдя к ней. – Они просто хотят знать, кто ты такая.

– Как они могут увидеть, кто я такая?

– Не могут. Потому и пялятся.

– Но зачем им знать что-то обо всех?

– Да в общем, что такого в том, что они пялятся? Просто хотят быть в курсе того, что происходит вокруг. Я сам такой же. Тоже вечно на все пялюсь. Просто раньше я этого не замечал.

– Значит, ты раньше думал, что все на тебя пялятся?

– Дa, – кивнул я. – Так я, наверное, и думал.

Что-то перевернулось в Гвен. Она двинулась к продуктовому магазину Нурлиена, где голосующие за правую партию покупают бифштекс для воскресного обеда, а детям тех же голосующих за правую партию продают лакомства в долг, и в ее движениях читалась решимость.

Когда мы вошли, торговля замерла. Она взяла корзину и принялась укладывать в нее товар.

«И что теперь? – подумал я. – Может быть, она останется все-таки?»

Гвен сложила в корзину яйца, пакет цельного молока, кусочек копченой грудинки и банку черных оливок. Упаковку коулмановской, а не идунской горчицы. Бутылочку вустерского соуса – перед тем как положить ее в корзинку, Гвен осмотрелась с таким видом, будто вопрошала: «Ну и что такого, что я беру вустерский соус? Раз он здесь продается?»

А что же я?

Я-то собирался съездить в центр, чтобы почувствовать, что стал другим. Мне это даже понравилось сначала – прогуливаться по Саксюму с новой подругой, утверждаться в праве носить туфли от Лобба, покупать вустерский соус и ездить на «Бристоле». Но сейчас я чувствовал себя раздетым. Саксюм сказал то, чего не высказали ни кот, ни Ханне:

Добро пожаловать домой, но мы тебе не очень-то доверяем.

2

Она стояла босиком у окна, завернувшись в один из застиранных пододеяльников в мелкий цветочек, которыми мы пользовались с незапамятных времен. Я лежал в кровати с полузакрытыми глазами. Бог знает, что Гвен думала про этот пододеяльник. Ведь она в жизни не носила ничего, не сшитого на заказ.

Видеть ее спину здесь, возле пожелтевшей обшивки стен, возле моих фотографий природы… Это видение могло вдруг раствориться в воздухе, как неудачный снимок. Она была столь чужда окружающему, что я сомневался, действительно ли вижу ее, хотя она и стояла прямо передо мной, а ее тело излучало тепло. Но стоило мне закрыть глаза, и я уже не был уверен, что она здесь.

– Ладно, – сказала Гвен вчера в магазине. – Давай вернемся на хутор. Продолжай вечно бороться с какой-то там фигней, случившейся в незапамятные времена.

Я так и не понял, почему она передумала. У меня снова зародились сомнения. Может быть, она была готова вытерпеть унижение примитивностью в этом захолустье ради того, чтобы продолжить охоту за миллионами, коих стоили шестнадцать деревьев на Сомме…

Гвендолин всегда вставала рано, но я удивился тому, что она не поставила кипятить воду для чая. На Шетландских островах ее день начинался с этого. Может быть, потому, что в этой комнате находилась и Ханне. Загорелая тень ее вчерашней сидела на подоконнике, болтая голыми ногами.

Гвен почувствовала, что я проснулся, и обернулась. И мы поступили так же, как поступали в Хирифьелле всегда, лишь бы не касаться сложных проблем.

Мы плотно позавтракали, как можно меньше разговаривая.

Покурили на каменном крылечке, наблюдая, как обсыхает от росы трава.

Завели старый трактор «Дойтц» и поехали работать.

Но это давалось ей плохо. Она осторожничала, поднимая тяжести: раскорячивала ноги, чтобы ноша не коснулась ее и не запачкала одежды. Я привел ее на картофельное поле и показал, что надо делать, но Гвен за всю жизнь ни разу не притронулась к земле. Тем единственным, с чем она действительно умела управляться, кроме чайника и проигрывателя, был «Зетленд». Здесь же она бестолково суетилась, не зная, за что взяться, и боясь попортить маникюр. Но в конце концов решилась попробовать.

Лемех взрыхлял землю, откидывая верхний слой, и на поверхности, словно драгоценные камни, появлялись мелкие плоды семенного картофеля. Однако Гвен собирала их пальцами, а не всей ладонью, осторожно складывала в ящик, и это занимало уйму времени, потому что она все время следила за тем, чтобы не запачкать одежду, и постоянно отряхивала руки от земли. Через пять минут, взглянув в зеркальце, я обнаружил, что она остановилась и озирается по сторонам.

Я слез со старого «Дойтца» и положил руку на его капот.

– Как ругаться по-норвежски? – спросила Гвен.

– Чего?

– Я спросила, как ругаться по-норвежски! – крикнула она.

– А…

– Я серьезно. Останови этот чертов трактор!

Кудахтанье дизельного мотора замерло.

– Как вы ругаетесь? Damn здесь не подходит. Fuck тоже.

Пара ворон покружила над нами и уселась на елку.

– Ну, черт – это как бы универсальное словечко, – ответил я.

– Ш-э-э-эрт?

– Ну. Не «Э», а «О». Ты произносишь, как врач-иностранец.

– Черт! А что еще? Давай еще!

– Вот попробуй: «к чертовой матери». «Елки-моталки». «Да катись все к чертовой бабушке».

Она схватила камень и бросила в меня.

– Fuck, катись все к чертовой бабушке. ЧЕРТ! К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ!

– «Мать твою» тоже неплохо, – добавил я.

Гвен продолжала ругаться по-норвежски и неожиданно рванула на себе блузку. Пуговицы покатились в борозды на земле. Она скинула блузку и принялась ее топтать.

– Черт! Комары! Чешется! – закричала она и стала чесать руку испачканными в земле пальцами так истово, что кожа покраснела. А потом натянула на себя испорченную блузку и зашагала к дому.

Вороны снялись с ветки и улетели. Я принюхался к воздуху. Худшее, что могло сейчас случиться, – это если б пошел дождь. Может быть, Ингве согласится помочь мне выкопать остальную картошку? И еще одна мысль свербила у меня в мозгу. Если б я вернулся на хутор один, то картина, которая открылась бы мне утром, представляла бы собой длинный ряд ящиков с картошкой и отдых под сливовым деревом в компании с Ханне Сульволл.