Ларс Кеплер – Паук (страница 10)

Он бы хотел продолжить разговор с Сагой. Решает поговорить с исполняющим обязанности руководителя отдела о временном зачислении её в группу, пока они ждут разрешения психолога.

Кроваво‑красный пистолет Макарова с девятью белыми пулями.

Патроны Макарова калибра девять на восемнадцать миллиметров подходят к пистолету Макарова, разработанному в Советском Союзе вскоре после Второй мировой войны. В модернизированном виде он до сих пор используется во многих странах мира.

Убийца подкрался к Марго в конюшне и выстрелил ей в позвоночник. Потом вытащил её на улицу, затащил в машину и растворил тело в гидроксиде натрия на холерном кладбище Капельшера, примерно в ста двадцати километрах отсюда.

Йона высыпает листья из пакета на компостную кучу и смотрит между деревьями, на кусты черники и вереска, пока взгляд не цепляется уже ни за что.

Птица взлетает с ветки ближайшей ели, тревожно хлопая крыльями.

Две шишки падают на землю.

Йона разворачивается и идёт обратно к сараю. Высокая луговая трава выпрямляется за его спиной.

Он вешает пустой пакет рядом с граблями и смотрит на дом. Из кухонного окна льётся золотистый свет. На занавеске он видит пляшущую тень Валерии.

Наматывая шланг на катушку, он замечает, что дверь в самой дальней теплице приоткрыта.

Гравийная дорожка хрустит под его ботинками.

В стекле он видит свой силуэт, окружённый мягким светом, идущим из кухни.

Где‑то вдали над головой пролетает вертолёт. Его прерывистый грохот быстро стихает.

Йона идёт вдоль ряда теплиц, пока не подходит к самой дальней, которую Валерия использует как кладовую.

Он заглядывает внутрь и видит серую кошку, крадущуюся возле мешка с куриным помётом.

Он открывает дверь и ступает на бетонные плиты средней дорожки.

В воздухе стоит резкий запах томатов.

Их листья тянутся вверх по обеим сторонам, прижимаясь к стеклу и образуя зелёный коридор, уходящий в темноту.

Кошку уже не видно.

Щёлкает реле. Он слышит тихое шипение системы полива.

Йона медленно идёт по узкой дорожке.

Впереди виднеется захламлённый угол, заставленный вещами.

За стеклянной крышей темнеет вечернее небо.

Грязный пластиковый пакет засунут в терракотовый горшок.

Йона идёт дальше.

Кошка шипит и убегает.

Снаружи раздаётся треск ломающейся ветки.

Лопата со сломанным черенком лежит в деревянном ящике.

Йона останавливается и осматривает сломанную мебель Валерии.

У большого комода из красного дерева обломились две ножки, и всё, что было на нём сложено, рухнуло на пол. Сундук Валерии в виде португальского моряка лежит на боку с распахнутой крышкой. На синей плитке с нарисованной розой ветров появилась трещина. Несколько фотографий выпали наружу.

Скрипит дверь, и Йона резко разворачивается. Он хватается за черенок лопаты. Отпускает только тогда, когда Валерия щёлкает выключателем верхнего света.

— Так вот где ты прячешься? — спрашивает она, подходя к нему.

— Что здесь случилось?

— Наверное, ножки подломились, — объясняет он.

— Завтра разберусь. Ужин готов.

Он поднимает с пола три фотографии и протягивает ей.

— Это к сорокалетию папы, — говорит Валерия, показывая ему студийный портрет всей семьи.

— Тебе нужно вставить его в рамку.

— Или вот этот, — улыбается она.

Он берёт у неё выцветшую цветную фотографию. На ней Валерии, наверное, лет пять. Она улыбается и прижимает к боку футбольный мяч.

— Посмотри на себя, — говорит он.

Она хмурится, глядя на последнюю фотографию. На ней три девочки‑подростка с длинными волосами заходят в воду. Они несут большую бледно‑голубую скульптуру женщины в струящемся платье и жемчужной вуали.

— Это ты в центре? — спрашивает он.

— Нет, я не понимаю… Это ритуал «Маэ д’Агуа». Он очень популярен там, откуда я родом. Но наша семья никогда в нём не участвовала. Папа порой бывал довольно строг.

— Тогда это твои подруги?

— Нет, я… Честно говоря, я не имею ни малейшего понятия. Никогда раньше не видела эту фотографию.

Брэндон доел свою пиццу — «Миллениум» с кебабом и дополнительным соусом — и допивает пятую за вечер кружку пива в баре «Бло».

Он держит телефон в руке, переключаясь между приложениями для знакомств, чтобы поддерживать разговор. Никто из собеседников не готов встретиться.

Брэндон часто ловит себя на мысли, что ему стоит вернуться в Уппсалу. Просто у него нет сил навести порядок в жизни. Работа в Кристинагорден, в общем‑то, хорошая, за неё стоит держаться.

Он решил больше никогда не ходить на кладбище. Но по какой‑то причине никак не может избавиться от образа расчищенного гравия, узких дорожек и скамеек во тьме между фонарями.

Именно там он встретил Эрика.

Его единственные настоящие отношения. Они длились семь месяцев, до того лета, когда Эрик ушёл в метрополитен и сказал, что хочет быть свободным.

Когда Брэндон окончательно потерял надежду на возвращение Эрика, прогулки на кладбище превратились для него почти в непреодолимую тягу.

Не то чтобы это шло ему на пользу.

Это не укрепляло уверенность в себе. Не приносило утешения, даже сексуального. В лучшем случае всё оказывалось настолько интенсивным и выматывающим, что он не мог заснуть, вернувшись домой.

Старые друзья всё ещё тусуются на футбольном поле или на площади Халлставик. Но меньше всего ему хочется столкнуться с кем‑нибудь из них. Поэтому он и обрёл убежище в этой части города.

Он допивает пиво, встаёт, задвигает зелёный стул под стол и, опираясь на одну из грязных колонн, выпрямляется. Потом поворачивается и идёт по скрипучему полу к выходу, бросая через плечо бармену:

— Спасибо.

Летний воздух пахнет так же, как раньше, когда он до поздней ночи гулял во время школьных каникул. Небо тёмное. Рекламный щит с мультяшным клоуном, зазывающим на мороженое, с каждым порывом ветра бьётся о металлическое ограждение вокруг зоны отдыха.

Брэндон пошатывается. Он понимает, что ему пора домой, но беспокойство ведёт его дальше — на узкую дорогу вдоль бумажной фабрики.

Завод кажется огромным. Массивные промышленные корпуса, глухие кирпичные фасады без окон, гигантские кучи сырой щепы и древесины, грохочущие грузовики.

Это как в какой‑то чёртовой научно‑фантастической антиутопии, думает он.

Он сворачивает с тротуара на свежескошенную траву между серебристыми берёзами и липами.

Сама церковь освещена, но парковка погружена во тьму. У стены стоит новенький «Вольво».

Брэндон замирает. Ему делается дурно, когда он замечает движение за запотевшими стёклами машины.