Ларри Бейнхарт – Хвост виляет собакой (страница 28)
– Этот парень хорош, – сказал Табби и сделал радио погромче, – слушай.
Вторая база – в положении, чтобы забить – бэттер – это потенциальная ничья! – счет 2:1 – ему лучше не отставать от бэттера, если он опередит бэттера, он его поймает, он такой питчер.
Табби выдохнул колечко дыма:
– Понимаешь?
Бигл, которого немного пробрала сигара, тоже попытался выдохнуть кольцо. У него не получилось.
– Нет, – ответил он.
– Если счет доходит до 2:1, он может пробить, и бэттеру почти наверняка нужно отбивать. Он изменил потенциал. Если питчер бросает мяч, он отстает. Теперь бэттер может немного отступить и выбирать. И питчеру приходится бросать что-то приличное или рисковать и делать проход. Изменил потенциал, понятно?
– Да, – сказал Бигл, – я понимаю. – И он реально понял. Он кивнул и начал видеть действие в бездействии. Он сделал еще одну затяжку, его накрыло чуть сильнее, и вдруг он понял нечто очень важное в управлении реальностью. Он вспомнил, как был в Нью-Йорке в то время, когда «Метс» играли в плей-офф против «Хьюстон Астрос». Эта игра была очень длинная. Она продолжалась так долго, что полностью нарушила расписание и восприятие нормальной жизни, в результате чего жители Нью-Йорка, внезапно превратившиеся в болельщиков, стали следить за игрой по кусочкам, по ходу жизни: смотреть телевизор в витрине магазина или через окно лимузина с крошечным телевизором на заднем сиденье, спрашивать у лифтеров – у лифтеров всегда есть радио – или у совершенно незнакомых людей: «Какой счет? Что происходит?» Это было похоже на военное время: «Какие новости? Какие новости? Вы слышали последние новости?»
Ритм у реальности был такой же медленный, как в бейсболе. Даже неподвижность была действием. Особенно неподвижность была действием. Потому что ожидание позволяло копить и растрачивать силы. Затем быстрое действие – например, удар – игрок на второй базе. И это все. Он не набрал очков. Но появилось больше потенциала. Снова ожидание.
– У тебя осталась эта кола из Сент-Луиса? – спросил Табби.
Глава девятнадцатая
Это как в фильме «Красотка». Только я здесь Джулия Робертс, а Мэгги – Ричард Гир. Мы начинаем в десять утра. К полудню я уже готов уйти. Она наслаждается собой больше, чем я когда-либо видел. Почти больше, чем я когда-либо увижу. В ней есть что-то девичье и беззаботное. Она говорит каждому продавцу, что я ее собственная кукла. Я особенный для девушек, потому что меня можно наряжать. Это, клянусь, заставляет меня краснеть. Я протестую, но Мэгги утверждает, что я мужественный и потому должен быть уверенным в себе, а еще должен потакать ей, потому что в душе она маленькая девочка. Что может быть, а может и не быть чушью. Но это намного слаще и легче воспринимать, чем ее слова о том, что это ее деньги и, если я хочу, чтобы меня видели с ней, мне лучше выглядеть соответствующе. Хотя она этого не говорила. Так что все в порядке, и я позволяю ей выбирать одежду, а окружившим нас продавцам, с акцентом из несуществующих мест, разрешаю смотреть на меня, замерять и использовать свой утонченный вкус и интуицию, чтобы определить образы, которые будут мне к лицу.
Камуфляж и МИ-6. Синий костюм от «Сирс», который носится десять лет, с белой рубашкой и полицейскими ботинками. Пара свитеров, свободных и удобных для того, чтобы сидеть в «Форде» весь день и смотреть, как кто-то ничего не делает. Вот что мне подходит.
Я ворчу, потому что от меня этого ожидают. На самом деле я польщен.
Мы перекусили в одном из тех мест, которые бронируют за два-три месяца. Если только вы не Магдалена Лазло, Джина Роулендс или Дэвид Кравиц. Тогда вы просто входите, и они каким-то образом знают, что вы придете, и столик уже ждет. Я заказываю сэндвич. Я понимаю, что это тунец на белом хлебе с майонезом, салатом и помидорами, хотя каждый из этих продуктов имеет другое и более дорогое название. На аперитив мы берем бутылку воды за 8 долларов.
После обеда Мэгги отвозит меня в мужской магазин «Яматос». Она оставляет меня с Ито, высоким, стройным, стильным японским продавцом-художником. Он написал несколько работ, висящих на стене, а также разработал дизайн многих пиджаков. У «Яматос» из Токио есть своя философия: «Мы искусство. Каждый человек. Для меня подобрать человеку одежду – это акт творчества, не менее трогательный, а иногда и более важный, чем наложение красок на холст». Все продавцы «Яматос» должны быть обучены психологии цветов и тканей, а также создавать произведения искусства, достойные выставки. Цены не указаны.
Ито усаживает меня в непосредственной близости от разных пиджаков. Многие из них сделаны из материалов, о которых я никогда не слышал. Он дает мне набор цветных карточек и хочет, чтобы я расположил их в порядке предпочтения.
Я оборачиваюсь. Там Джек Кушинг. Он с Томом Беренджером. Они тоже смотрят на пиджаки. С ними два продавца, Хиро и Никио. Хиро лепит горшки. Нико делает скульптуры из пластика. Ито утверждает, что атмосфера в магазине накаленная.
Джек и я замечаем друг друга одновременно.
Это происходит примерно через 60 часов после того, как я отдубасил его и бросил на тротуар рядом с машиной. Мы смотрим друг на друга. Один удар сердца. Два. Он улыбается. Широко. И подходит ко мне. Протягивает руку. Я беру ее, пожимаю.
– Старик, прости за недавнее, – говорит он, – я не знал. Про вас с Мэгги.
– Все нормально, – говорю я с достоинством. – Мы тоже не знали. До того момента.
– Вот так иногда случается. Иногда это к лучшему.
– Бьет сильно и быстро, – отвечаю я.
– Как и ты, – говорит он. И мы оба улыбаемся. Забавно, он кажется совершенно искренним. – Эй, ты знаешь Тома?
Конечно, нет. Он окликает Тома и жестом подзывает его к нам.
– Хочу познакомить тебя кое с кем, – говорит он Беренджеру. – Это Джо Броз… я же правильно произношу?
– Ага.
– Джо и Магдалена Лазло… – Он ищет подходящее слово.
– Влюблены, – говорю я.
– Так говорят, – отвечает Джек. – Но я терпеть не могу повторять слухи. Джо работает в сфере безопасности, – говорит он Беренджеру.
– Приятно познакомиться. – Беренджер реагирует так, будто ему есть дело.
– Приятно познакомиться, – повторяю я. И, как деревенщина, добавляю: – Вы мне понравились во «Взводе»[59]. – Это действительно был его лучший фильм. По моему мнению. Можно относиться к нему, как угодно, но Оливер Стоун знает, как заставить актеров играть.
– Спасибо, – отрешенно говорит он и смотрит на меня. Оценивает мой возраст. И наверно, мою прическу. – Вы были там, да?
– Да, – отвечаю я, – я был там.
– И награды получили. Да?
Это потрясающе. Я новичок в этом мире, поэтому не привык к нему. Через два дня после начала нашей с Мэгги истории эти люди знают, кто я такой, каким бизнесом занимаюсь, что я ветеран и что я могу прикрепить себе на грудь медали, если захочу. В моем мире, если в офисе разводится коллега, еще пару лет этого никто не заметит.
– Вы знакомы со Стоуном? Вам надо встретиться со Стоуном, – говорит Беринджер. – Он все еще тащится по вьетнамской теме. Так я понравился вам во «Взводе»?
– Я думаю, вы были великолепны.
– Вы там были, вам виднее. Думаете, получилось достоверно? Боже, я так старался сделать все правильно. Но мои знания, конечно, не из первых уст, поэтому я зависел от того, что мне рассказывают люди.
– Да, мне кажется, получилось реалистично. Вьетнам был разным для каждого.
– Мне нравится играть персонажей с характером, – отвечает он. – Это не тяжело. Сложнее сделать их правдоподобными.
– Эй, – говорю я, начиная строить свою легенду, – мне ваш персонаж вообще не показался неправдоподобным. Совсем нет.
– Нет?
– Нет. Вы были парнем, с которым я себя ассоциировал.
– Ах, – говорит Ито, – я понял. 60 % шелк, 33 % вискоза, 7 % шерсть.
Мы возвращаемся домой с целой машиной коробок. В основном для меня: носки, трусы, галстуки, носовые платки, шесть пар обуви, шляпы, ремни, рубашки, футболки, толстовки. Дальше будет больше, после подгонки. Диски: в том числе Лэнг, Рэй Чарльз и Боб Дилан – музыка кантри для тех, кто не любит кантри. Мэгги начинает рыться в пакетах, как будто они ее собственные, счастливая, как четырехлетний ребенок на дне рождения. Через пять минут гостиная завалена пакетами, коробками, упаковочным материалом, дизайнерской папиросной бумагой, тканями и кожей на несколько тысяч долларов.
– Дай-ка я посмотрю, как это выглядит на тебе, Джо… А теперь вот этот галстук с этой рубашкой… Теперь тот галстук с этим ремнем и вот той рубашкой. Просто приложи галстук и надень вот этот ремень, только не застегивай его… Вау, ты выглядишь таким мужественным и суровым. Давай, улыбнись. Это забавно… Хочу посмотреть на тебя вон в том шелковом нижнем белье. Не красней. Не говори ничего гомофобного. Многие гетеросексуальные мужчины носят шелковое белье… Окей, если ты не хочешь одеваться, то это буду делать я. – Она начинает стягивать блузку. – Закрой глаза. Ты подглядываешь… – Я и правда подглядываю. Она снимает джинсы. – Отвернись, – я так и делаю. Она выглядит, как маленькая девочка, примеряющая вещи отца. Пара боксеров, рубашка, галстук, ремень, волосы убраны под шляпу борсалино и пара туфель. Конечно, она не маленькая девочка, и, хотя что-то из этого мило и комично, например, огромные ботинки и свободные шорты, еще это ужасно сексуально.