Лариса Володина – Яблоко для дьявола (страница 20)

Я могу презирать человека, но я принимаю то хорошее, что есть в нем, и, несмотря на разговоры, не пытаюсь избавится от этого.

Я люблю все красивое. Я люблю музыку, живопись, скульптуру.

Я с удовольствием читаю поэзию и литературу. Я много знаю. Я увлекаюсь философией, которая по своей сути очень близка к искусству. Я часто беседую с некоторыми жителями моего мира, и, поверь, в них гораздо больше хорошего, чем плохого. Не во всех, разумеется. В некоторых из них.

Я пытаюсь объяснить тебе парадокс своего сознания. Не переставая любить тебя, и даже, увлекаясь чем-то хорошим, я не перестаю быть тем, кто я есть.

– Неужели ты никогда не думал вернутся к Нему? Разве Он не простил бы тебя?

– Мой бедный колобок, моя бедная белая мышка! – рассмеялся он. —Хочешь спасти дьявола от него самого? Мой брат и я – мы только ноты, я —низкие, он – высокие. Каждый из нас сам по себе не может создать что-нибудь или сколько-нибудь значительное, прекрасное. Если играть очень низко или очень высоко, это может привести к безумию или даже смерти.

Только вместе мы можем создать мелодию, которая по-настоящему трогает, настоящую музыку, которую не стыдно играть. Подожди меня немного.

Сатана вышел из зала. Я видела, как он берет из рук девушки в черном низкую вазу с белыми цветами. Он внес вазу в комнату сам – сюда никто не смеет входить – и поставил вазу на стол. Я залюбовалась пушистыми белыми цветами со множеством тонких лепестков.

– Вижу, ты узнала девушку. – Я кивнула. Это была девушка из концертного зала, молодая чеченская девушка, которая верила, что Бог защитит ее. – Из них получаются неплохие воины со временем.

– Это так неправильно, – сказала я с горечью.

– Я объясню. Посмотри на эти цветы, разве они не прекрасны? – Я кивнула, соглашаясь. Он наклонился, легко касаясь лепестков, снова сел рядом, но, когда я потянулась к цветам, остановил мою руку. – Те дети

тоже показались тебе красивыми? – Я снова кивнула. – Эти цветы особенные. Они растут на одной из моих планет и очень редкие. В них течет тонкий и сильный яд, который они прячут за своей невинной белизной и свежестью. Разве белый цвет не твой любимый?

Я отодвинулась, глядя на нежные прозрачные цветы, прекраснейший из всех букетов.

– Одного прикосновения достаточно, чтобы яд проник внутрь. Он может жить в организме годами, потом внезапно проявляет себя, и человек сгорает за несколько часов. Понимаешь ли ты меня, ребенок? Ненависть может долго дремать, накапливаясь, но, когда она прорастает, она сжигает человека дотла, превращает его в мертвеца. уничтожает все чувства, кроме желания убивать. Адом управляют не поступки, и не слова. – Он постучал пальцем по лбу. – Все находится здесь. Чувства, именно чувства поднимают живое существо или бросают его в бездну.

Он откинулся на спинку белого дивана и улыбнулся.

– Сегодня будет хороший день. Может быть, твоих соплеменников удивит, почему преступлений в десять раз меньше, чем обычно. Вероятно, они решат, что демоны решили отдохнуть или ангелы работают лучше, чем всегда.

Часть 10. Начало

Я шла сквозь череду огромных темных залов, слушая свои шаги. Пустота и темнота вокруг, только серый необработанный камень стен, никаких украшений или отделки. Огромные мраморные колонны, единственное, на что стоило посмотреть, уходили в темноту.

Сатана стоял, облокотившись спиной об одну из них, мрачный, темный, неулыбчивый.

– Зачем ты здесь? – спросил он хмуро.

В глазницах узких окон клубилась темнота.

– Где мы?

– Это недостроенная часть моего дворца.

– Мне очень плохо, – сказала я глухо. – Какая-то тяжесть не дает думать, даже видеть.

Внезапно ночь окрасилась багровым, тишину разорвали грохот и вой. Жалобы, стоны, душераздирающие крики сплетались с раскатами нечеловеческих голосов и шатанием стен. Казалось, небо падает на землю.

– Что это?!

– Ты знаешь, что отличает мой мир? Тишина. Те, кто здесь живет, стараются не издавать лишних звуков и шума – они слишком много шумели и веселились при жизни. Я люблю тишину.

– Но сейчас здесь нет тишины. Что случилось?

Он отлепился от колонны и стал рядом со мной, глядя, как в окнах пляшет багрянец.

– Вот именно, случилось. Так всегда происходит, когда ад пополняется огромным количеством людей сразу.

– Да что произошло?!

– Всего лишь взорвалось солнце, и маленькая часть вселенной перестала существовать.

– Но все люди не могли оказаться здесь.

– Почему же нет. Большая часть оказалась здесь. У солнца была не одна планета.

– Сколько же их?

– На этом участке где-то четыре миллиарда.

– А эти звуки, давление, которое не дает думать?

– Это всего лишь боль. Отчаяние, ужас, отвращение к тому месту, куда попали эти существа. Так всегда бывает. Обычно три четверти умерших готовы к смерти и встречают ее нехотя и без радости, но со смирением.

Их эмоции не так ярки и сильны. Остальные, умершие неожиданно, часто испытывают шок и ужас. Но с ними легко справляются мои слуги, утихомиривая их. Другое дело – большие катастрофы. Наплыв эмоций так силен, чувства так обострены, что боль заполняет все вокруг. Подойди к окну.

– Я не хочу.

– Не хочешь.

Он схватил меня за руки и потащил к темному проему. Увидев лихорадочный румянец, покрывающий бледное лицо, я перестала сопротивляться.

– Это тебе не прогулки, не экскурсии, – заговорил он, нависая надо мной. – Прими боль, с которой ты пойдешь дальше и с которой никогда не расстанешься. – Потом схватил меня за плечи и заорал, пожирая глазами: – Прими эту боль как свою собственную! Тогда ты поймешь, что такое ад, в котором человек обитает вечно, и в который погружается вселенная! Я не могу постоянно оберегать тебя, пряча истинную сущность ада!

– Перестань меня трясти! – прошептала я, и провалилась в багровую пелену, теряя сознание от давящей, тяжелой мысли о чем-то очень важном, содрогающейся под ногами почвы, шатающихся стен, грохота, плача и воя.

Я очнулась от тишины, которая вначале показалась оглушительной. Землетрясение и грохот прекратились, но стоны, тихий истерический плач, продолжали давить из багрового тумана, висящего за провалами окон.

Может быть, Сатана был прав, говоря, что скрывал от меня настоящий ад, превращая все в игру, сказку, иллюзию? И где он сам?

Послышались тяжелые шаги, гулко раздававшиеся в пустых залах, и Сатана склонился надо мной, откинув капюшон лилового плаща. Он был с ног до головы забрызган кровью – на лице, руках и одежде расплылись кровавые пятна, еще более заметные на бледной прозрачной коже. Он протянул ко мне руки, но я отшатнулась.

– Что же ты бежишь? – спросил он устало, с насмешкой. – Не хочешь видеть мир, который вскоре станет домом для земной расы? Он не так уж плох, как может показаться вначале.

Что-то звучало в его словах, помимо затаенной горечи, и это «что-то» я не могла принять.

Он негромко окликнул темноту. Дальняя дверь зала осторожно открылась, впуская бледный свет, и темная фигура, появившаяся в проеме, жалобно позвала своего господина. Кажется, слуга боялся войти. Сатана поманил его, и слуга внес большой сосуд с загнутыми внутрь углами и одежду. Сатана смыл кровь, неторопливо переоделся и встал у окна, вглядываясь в багровые сумерки. Он молчал, пока слуга уносил забрызганную одежду. Наконец, заговорил:

– Их еще долго не удастся утихомирить. Мои слуги не справляются с таким количеством прибывших одновременно. – Резко повернувшись,

он посмотрел на меня. – Так ты пойдешь туда или нет?

– Пойду, – ответила я с печалью.

– Где твои няньки? Пусть они оденут тебя во что-нибудь.

Он укутал меня в свой плащ, и, взяв в руки тонкую ткань, покрывающую мои плечи, закрыл ею лицо. Но я, рванув с себя покрывало и плащ, оттолкнула его, повернулась в сторону багровой ночи и вошла в нее такой, какой была. Если мне суждено испытать боль, я не стану от нее прятаться. Если мне необходимо испить страдание, я не стану разбавлять его страхом.

Люди заполняли все поле до горизонта. Они плакали, рыдали, причитали и выли, обезумевшими глазами оглядываясь вокруг. Совершенно обнаженные, их тела уже утратили свет жизни, приобретая обычный для ада

голубовато-серый оттенок, но на лицах все еще плясали остатки света, смешиваясь с грязью, потоками крови и слез. Они бессильно сидели или лежали, опираясь на слабые руки, не в силах ровно держать голову.

И они видели меня.

– Помоги нам, – шептали они, словно заклинание, – помоги нам, спаси нас, забери нас отсюда. Как ты попала сюда? Ты несешь свет, но ходишь во тьме.

– Что с вами случилось? Почему вы здесь?

– Наш мир умер. Но мы не знаем, почему попали сюда, – шептали голоса. – Мы молились нашему хозяину, выполняли все его приказания и его заветы. Мы всегда были послушны ему.

– Вы молились хозяину, но почему не молились Богу?

Они не отвечали.

– Я знаю, кто ваш хозяин. И вам не на что сетовать.

Они плакали тихо и жалобно, их боль тревожила и болела, словно моя собственная. Я прошла поле, другие поля, пока образы, сливаясь, не превратились в сплошной бесконечный кошмар.