Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга третья. Любовь и бессмертие (страница 12)

– Ну это ты, Василич, подкупить меня хочешь, потому и неправду говоришь, – отшутилась я. – Чудо чудесное у нас твоя Маша!

Прошло, наверное, минут тридцать, прежде чем приехала неотложка, и Паша привёл врача в гостиную. Озираясь по сторонам, тот подошёл к дивану и спросил деловито:

– Ну, что тут у нас?

Взгляд его скользнул по моим рукам на животе у Василича, потом поднялся к моему лицу и замер на моей причёске.

– Прошу, коллега, ванная комната там, – вывел его из оцепенения Стефан. Поднявшись из кресла, он навис над врачом и простёр руку в приглашающем жесте.

Они ушли, а я шёпотом предупредила:

– Василич, когда врач вернётся, я уберу руки. Боль усилится, но ты потерпи, милый. В машине я с тобой поеду и ладошки опять приложу.

Пока врач осматривал Василича, я сбегала в спальню переодеться.

Василича приняли прямо из машины и увезли на обследование, а мы дошли до приёмного отделения и застряли там, томясь в ожидании результатов. Маша застывшим истуканом сухими глазами пялилась на дверь, разделившую её с мужем, а Стефан, уже на пятый раз вымеряя ногами окружающее пространство, вполголоса гудел, выпроваживая меня и Серёжу домой:

– Зачем будете ждать? Диагноз поставят, я тебе позвоню. С врачами сам поговорю. В палату поселят, Маше помогу.

– Нет, Стефан, – вновь покачала я головой и в который раз обратилась к Маше: – Машенька, посмотри на меня, ничего страшного не произошло, верь мне! Василич поправится, опять будет весёлый да удалый! Слышишь? Сейчас его обследуют и сразу начнут лечение.

Она вдруг заморгала, жалобно скривилась в плаче и привалилась к моему плечу. Я облегчённо выдохнула. «Вот и славно, столбняк прошёл!» Стефан тут же поднялся и вновь принялся мерить помещение шагами, не терпел он женских слёз, женские слёзы побуждали его к действию, а в сложившихся обстоятельствах он только и мог, что ходить.

Вернулся из кассы Серёжа и присел по другую сторону от Маши. Постепенно ему удалось успокоить её и разговорить.

– Я сейчас… ничего уже, Сергей Михалыч… сейчас успокоюсь… – лепетала она не своим, слабым голоском, глубоко и прерывисто вздохнула и пожаловалась совсем по-детски: – Испугалась я… за Васю боюсь…

– Сегодня на дежурстве лучшие врачи Москвы, Маша. Если потребуется, они вызовут самого лучшего!

– Спасибо, Сергей Михалыч, – Маша ещё раз вздохнула, высморкалась в салфетку и, свернув её, осмотрелась в поисках урны. Ничего похожего в приёмном покое не было, и она зажала салфетку в кулаке. – Ты, Сергей Михалыч, Маленькую домой вези, – заговорила она уже окрепшим голосом: – Что вам тут? Ночь ведь. Завтра меня не будет, значит, Маленькая на кухню пойдёт. Вези домой её, пусть хоть немного поспать успеет. И Стефана забирайте. Что я, сама не справлюсь? Врачи тут, ты говоришь, хорошие…

– Хорошие, Маша! – вновь подтвердил Серёжа и терпеливо повторил: – Вот дождёмся результатов обследования и уедем.

Врач вышел в районе половины второго. Оглядев наши жаждущие успокоения лица, он улыбнулся под маской, собрав в уголках глаз морщинки, и сказал:

– А ваш Василич молодец, очень он у вас позитивный человек! Кто из вас Маша маленькая? Маша подняла руку как ученица и тут же вскочила на ноги.

– Я Маша.

Окинув её статную женственную фигуру весёлыми глазами, врач сказал:

– Василич просил вам передать, Маша маленькая, чтобы вы ни в коем случае не плакали и не волновались. Сказал, прощаться с ним ещё рано, он ещё надеется получить от вас ваши нежные поцелуи, – передав послание, врач утратил улыбку и, стащив маску на подбородок, обратился к Серёже: – Больного мы уже отправили в палату. Осложнений нет. Язва небольшая и уже рубцуется. Кислотность желудка нормальная, ПЦР-анализ мы сделаем. Лечение консервативное, пять-семь дней у нас полежит, и выпишем.

Огласив всё это он вновь оглядел нас в ожидании вопросов. Мы лишь вразнобой выразили благодарность. Врач кивнул и, открывая дверь, вновь улыбнувшись, уведомил:

– А за вами, Маша маленькая, я сейчас сестру пришлю.

Маша засуетилась, засобиралась, заспешила прощаться.

– Машенька, я завтра сразу после завтрака приеду, – пообещала я. – Дай я тебя поцелую!

Мы не успели с Серёжей уйти, когда дверь отделения вновь распахнулась и появилась сестра. Оставаясь в проёме и придерживая дверь вытянутой рукой, юная девушка безучастно посмотрела на заплаканную Машу и остановилась взглядом на сумках в руках Стефана.

– Вы тоже к больному? – спросила она, подняв к нему лицо.

Стефан утвердительно кивнул. Девушка скользнула взглядом по мне и быстро, но цепко посмотрела на Сергея.

– Пойдёмте, – пригласила она и, пропуская мимо себя Машу и Стефана, ещё раз посмотрела на моего мужа.

Я тоже взглянула на Серёжу. «Вот как, милый, ты находишь женщин? Вовсе не утруждаясь поиском?» Впрочем, мне тут же сделалось стыдно. Воистину, ревность дураком овладевает стремительно, стоит лишь дать ей волю, так сразу найдётся к кому ревновать!

От Серёжи не укрылся приступ моей внезапной ревности, он повернул меня к себе и, не задерживаясь взглядом на полыхающем от стыда лице, посмотрел на причёску. Я вспомнила, что, переодеваясь второпях, совсем забыла про заколку, и воинственная пика до сих пор торчит в моих волосах. Я подняла руки снять заколку, но Серёжа опередил – вытащил пику и, наблюдая, как высвобожденные из плена волосы падают на мои плечи, потянул носом воздух.

– Поехали, Маленькая, – хрипло сказал он, – домой поехали.

В машине мы снова молчали, и я снова тягуче-неспешно копалась в своих мыслях – одних и тех же, об одном и том же.

«Раньше мне казалось, что даже когда мы молчим, мы всё равно общаемся, а сегодня не так, сегодня между нами стена. Разговариваем – стена исчезает, замолчали – появляется вновь. Кто её воздвиг? Я? Он? Или оба, каждый со своей стороны? Выстроенная однажды, стена теперь всегда будет между нами? И что за кирпичи складывают её? Непрощённые обиды, недоверие, уязвлённое самолюбие, желание быть правым и нежелание принять правоту другого – эти кирпичи. Серёжа не может простить мне поцелуя со Стефаном. Я, в свою очередь, решила, что он мне изменяет, раз не ответил на мой вопрос, и стремительно теряю доверие. А пустот не бывает – на смену исчезающему доверию спешит подозрительность. Всего за один день наши отношения изменились. Мы двадцать два года вместе… Боже мой, как с Костей! – вдруг осознала я. – Там мучительные двадцать два года, тут упоительно счастливые и тоже двадцать два года! Эта цифра что, фатальная для меня?»

Я взглянула на профиль Серёжи. Глубоко задумавшись, он смотрел прямо перед собой на дорогу и не почувствовал моего взгляда.

«Я по-прежнему его люблю… я не стала любить меньше. Что же тогда изменилось? Почему обида застит любовь? Может, не бывает вечной любви, и, как всё в этом мире, любовь имеет свойство стареть, дряхлеть и разрушаться? Прежде я была уверена, что любовь не имеет измерения во времени, я твёрдо знала: любовь либо есть, либо её никогда не было. А сейчас нет. Сейчас я всё больше склоняюсь к мысли, что бессмертная любовь – это мечта, иллюзия, за которой я побежала двадцать два года назад, но теперь мудрая жизнь иллюзию мою развенчивает. В очередной раз очередную иллюзию. Серёжа… – позвала я мысленно и вновь безрезультатно. – Не слышит, не чувствует моего взгляда, занят своими мыслями. А может, он и не любит меня вовсе, и не любил никогда, и, как говорил Андрэ, использует наш брак в качестве ширмы, скрывающей его многочисленные сексуальные связи? Семья, как основа респектабельности! – я поёжилась, холод пробежал вдоль лопаток, а в сердце, в который раз за сегодня, воткнулась игла страха, и стало больно дышать. – О-ох… неужели так… и тело подтверждает наконец-то осознанную истину? – не обращая внимания на боль, я медленно набрала воздух в легкие, а достигнув предела, задержала дыхание и потом так же медленно выдохнула. Стало легче, и я подумала: – Как бы там ни было с любовью, непреложным является главное, я была счастлива все двадцать два года жизни с Серёжей. Счастлива и сейчас. Я не одинока, меня любят Андрей и дети, а я люблю их и Серёжу».

– Серёжа, я хочу задать вопрос, – прервала я молчание. – Ты можешь оставить мой вопрос без ответа. Мне почему-то не столь важен ответ, сколь важна сама возможность задать этот вопрос…

Он подобрался, кисти рук надёжнее обхватили руль. Я никогда не задавала этого до банальности обычного между любящими людьми вопроса, а он сам никогда не говорил мне этих обычных для любящего человека слов. Он продолжал смотреть на выхватываемую из тьмы и стремительно убегающую опять во тьму дорогу и молчал, молчал и ждал. «Зачем я стремлюсь разрушить свой мир? – спросила я себя. – К чему задавать вопрос, ответ на который несёт угрозу моему миру?»

Вопрос я не задала, а Сергей не переспросил и в тишине моего молчания постепенно расслабился.

На повороте с трассы к усадьбе я повинилась:

– Серёжа, прости меня.

– О чём ты?

– Прости за поцелуй со Стефаном. Я не знаю, как выпросить за это прощение, не знаю, можно ли это простить. Я не понимаю, как я согласилась на поцелуй. Я пытаюсь вспомнить, о чём я думала, когда подошла к нему, и не помню. Знаю только, я совсем не думала о тебе. Весь мой мир состоит из отдельных фрагментов, в нём нет цельности, и каждый фрагмент существует сам по себе. Даже ты и дети – фрагменты в мозаике моей жизни. Здесь ты. Там Макс. Вот тут Катя. А там Стефан или кто-то ещё. Я передвигаюсь от фрагмента к фрагменту, не умея связать их и объединить. В начале нашей жизни ты был эпицентром моего мира, вокруг тебя строилась вся моя жизнь. Все остальные нужды и заботы отстояли далеко, на периферии наших отношений. Я знакомилась с тобой, наблюдала, изучала тебя, изучала твои реакции и твои потребности. Я любовалась тобой, восхищалась, даже слабости твои меня приводили в восторг. Мы сутками не расставались, и мне всё равно было мало тебя, всё равно не доставало общения с тобой. Я не знаю, не помню, когда я поставила на первый план нужды других людей, когда начала откладывать наше общение на «потом, когда освобожусь». Незаметно для себя, я главное заменила второстепенным, а в последнее время и осознавать перестала, как мало времени мы проводим вдвоём. Я, Серёжка, уже и скучать по тебе перестала, мне попросту некогда скучать. Желание быть рядом с тобой я задвинула в самый дальний угол своих возможностей. Серёжа, я не знаю, как изменить сотворённый мною мир. Он уже разваливается, из него будут уходить люди, дорогие мне люди. Но только не ты, Серёжа, только не дети! Я прошу, помоги мне!