Лариса Тимофеева – Утопия о бессмертии. Книга третья. Любовь и бессмертие (страница 11)

Не отрывая взгляда от дороги, Сергей протянул руку и привлёк меня к себе.

– Сокровище моё, – шепнул он и поцеловал меня в висок.

Мы едва повернули к усадьбе, как ворота стали разъезжаться. «Ждут, – ощутив тепло в груди, подумала я, – Паша встречает». В том, что именно Пашу я увижу по ту сторону ворот, я была абсолютно уверена. Во-первых, потому что столь раньше времени, ещё до звука клаксона, открывает ворота только он, а во-вторых, Паша всегда встречает нас сам, когда мы оба – я и Серёжа, уезжаем из усадьбы.

– У меня ещё один вопрос остался, и ещё одна просьба не высказана, – пробормотала я.

– Машину Павлу оставлю, пройдёмся до дома пешком и договорим, – сказал Серёжа.

Павел уже стоял снаружи сторожки. За его спиной в дверях мелькнул охранник, скользнул внимательным профессиональным глазом по мне, по выходившему из машины Серёже и, кивнув головой в качестве приветствия, исчез.

– Здравствуй, Паша, – поздоровалась я и, опершись на его руку, выбралась из машины.

– Привет, Маленькая! Как дела? – его взгляд быстро обежал моё лицо.

– Всё хорошо, Паша. Вы уже поужинали?

– Нет. Ждём вас.

Он направился к оставленной Серёжей открытой дверце машины, сел за руль и уехал.

– Не замёрзнешь? – спросил Серёжа. Он взял меня за руку и потянул за собой.

– Способ разогреть меня ты давно изобрёл! Ты идёшь, я поспеваю! – напомнила я ему события более чем двадцатилетней давности.

…Как-то на горнолыжном курорте в Алма-Ате, поздним морозным вечером, он взвалил наши лыжи на плечи и, чтобы я не замёрзла, устремился вперёд, бросив на ходу: «Поспевай!» Поспевая за ним, я не только не замёрзла, от меня валил пар, несмотря на восемнадцатиградусный мороз!

«А ведь я тогда была абсолютно, безоглядно доверчивой, – с внезапной тоской подумала я, – жила каждой минутой жизни, вовсе не беспокоясь о будущем».

– Какой вопрос, Девочка? – напомнил Сергей.

– Ты изменял мне?

Он на мгновение замер, но тотчас двинулся дальше, не замечая, что наращивает темп. Я бежала за ним и… вымерзала изнутри. Наконец я выдернула руку из его ладони и крикнула:

– Молчание тоже ответ, Серёжа! От чего ты бежишь?

– Почему ты спросила?

– Спросила. Извини. Я снимаю вопрос. А просьба моя опять Стефана касается. Надо заставить его заняться собой. Он обвисает. При его росте и массе слабый мышечный каркас вдесятеро увеличит и без того непомерную нагрузку на суставы. Паша от него давно отступился, может, тебе удастся затащить его в спортзал, или хоть верховой ездой пусть займётся.

– Я понял, Маленькая.

– Благодарю, Серёжа!

Я побежала к дому, он шагал следом, не догоняя меня и не обгоняя. Нам вновь было не о чём разговаривать.

Моя неоплаченная «Надежда» стояла на комоде в зоне столовой. Даже при мимолётном взгляде на неё, картина волновала.

– Мама, что так долго? – бросилась навстречу Катя. – Я уже хотела звонить вам!

– Знаю, Котёнок, заждались, голодные все, – виновато пробормотала я и, высвободившись из её объятий, поспешила к Андрэ, на ходу поздоровавшись с домочадцами: – Добрый вечер. Прости, Андрей, задержались.

Граф ласково вгляделся в моё лицо, я как сумела улыбнулась… не обманула, он понял – не помирились.

Обведя взглядом гостиную, я известила:

– Прошу пятнадцать минут. Пока на стол накрываете, я буду готова. Макс, перенеси картину в галерею! – распорядилась я на ходу – столь ярко отображённое человеческое отчаяние было вряд ли уместным соучастником семейного ужина.

– Мама, тебе помочь? – вынырнув из отцовских объятий, спросила Катя.

Я оглянулась и отрицательно покачала головой.

Выйдя из ванной, я увидела на кровати заботливо выложенный из сумки чехол с моим платьем, рядом сумка с украшениями и туфли. Надевать туалет на ужин я не собиралась и двинулась было в гардеробную, но остановилась. «А если это предложение продолжить вечер? – пришло мне в голову, и я решила надеть платье. – Только бы с причёской совладать».

Против обыкновения волосы легко собрались в высокий хвост, я сложила их по длине втрое, обхватила заколкой, воткнула пику и, надев браслеты, подошла к зеркалу. Рассматривая себя, я старалась проникнуться настроением образа – глаза чуть сузились, на губы легла едва уловимая, чуть снисходительная улыбка, а обнажённая шея гордо выпрямилась. «Теперь хорошо! – удовлетворённо подумала я и покинула спальню. – Твоё молчание, Серёжа, – твоё признание». Ни страха, ни боли при этой мысли я не почувствовала.

Все мои мужчины: муж, сын и отец, при виде меня дружно встали. Пашка протяжно присвистнул, и я рассмеялась – сколько бы Маша не одаривала его тычками за свист в доме, единственно возможным выражением восхищения для него по-прежнему оставался свист. Скользнув взглядом по лицу Сергея, я предпочла объятия Андрэ.

– Детка, ты объявила войну мужчинам? – спросил он. – Ты столь восхитительна, что я готов сдаться без боя. Позволь я поцелую тебя и провожу к столу.

Сузив глаза, Серёжа проводил нас взглядом и повёл к столу Катю.

А потом случилась беда.

Ужин ещё не закончился, а Маша куда-то исчезла. Обеспокоенная её долгим отсутствием, я отправилась на кухню и нашла её пригорюнившейся у стола.

– Маша, милая, очень вкусный ужин, благодарю. А ты почему убежала? – я обняла её за плечи и заглянула в лицо. – О-ох, Маша, ты выглядишь не просто уставшей, ты выглядишь измученной! Всё, начинаю искать тебе поварёнка, больше не приму никаких возражений!

– Ищи, Маленькая, – обречённо махнула она рукой, – не справляюсь я! Не успеваю, тороплюсь и устаю потому. Если бы ты с Сергей Михалычем не задержались, то ужин бы пришлось ждать, не поспела бы я ко времени.

Её покорно принятое поражение встревожило меня больше, чем усталый вид.

– Тебе нездоровится? Что случилось?

– Да не я! Василич хворает! Днём бодрится, ночью думает, что я сплю, и стонет.

– Давно? Стефану говорила?

– Да три дня уже! В первый день, как у него заболело, я хотела сказать тебе, так он раскричался и запретил. И Стефану говорить запретил. Прополис пьёт и таблетки обезболивающие ест.

Я понеслась обратно в гостиную. Василич уже перебрался на диван и, увидев, что я направляюсь к нему, виновато улыбнувшись, заметался глазами – в пол, на меня, по сторонам, вновь на меня. Я подошла, наклонилась и коснулась губами его лба. Кожа была влажной и солёной, но температуры не было.

– Что ты, Маленькая, никак целуешь меня? – начал он привычно балагурить. – Давно ты меня не целовала!

Он шутил, но усилий, каких стоила ему эта имитация веселья, скрыть не мог. Я оглянулась в поисках Стефана. Стефан уже всё понял и шёл к нам. Тут же, на диване, велев Василичу лечь, он бегло осмотрел его, повернулся к Серёже и сказал:

– Надо неотложку вызывать. Язва, думаю.

Я побежала на кухню.

– Машенька, вставай, пойдём собираться. Серёжа неотложку вызывает.

Маша вся побелела и не двинулась с места – глядя на меня остановившимися глазами, она ждала приговора.

– Маша, вставай, – тем же будничным тоном повторила я, – пойдём собирать Василича в больницу. Ты-то с ним поедешь?

Немо покивав, она вскочила со стула и бросилась к выходу, но вдруг остановилась, окинула тоскливым взглядом уставленный посудой стол, махнула на него рукой, и на этот раз уже окончательно заспешила из кухни, но в дверях налетела на Серёжу.

– Маленькая, иди к Василичу, – принимая её в объятия, велел Серёжа, – худо ему. Стефан запретил принимать обезболивающие.

С тихим протяжным стоном Маша обмякла и снопом привалилась к нему. Бочком протиснувшись мимо них, я на ходу позвала:

– Катя!

– Мама?

– Катюша, бери Машу, веди её домой и помоги собраться в больницу. Тапки, смена белья, предметы гигиены, – я ещё не договорила, как Катя исчезла, и я вдогонку крикнула: – Для обоих, Катюша, для обоих!

– Ишь, как ты за меня волнуешься, – вновь начал шутить Василич, – знал бы, давно бы больным прикинулся… – приступ боли прервал его, он сжал челюсти, и лоб его тотчас покрылся бисеринками пота.

– Ну что же ты, милый, пугаешь нас? – попеняла я. – Машу испугал, Катю, меня. Давай я свои ладошки положу туда, где у тебя болит. Помнишь, как я ладошками боль у Красавицы успокаивала, когда она ногу сломала? Сейчас и тебе немного легче станет.

Я встала перед ним на колени и закрыла глаза, концентрируясь на очаге боли. Энергия легко потекла сквозь ладони, и Василич вскоре чуть-чуть расслабился. Он положил на мои руки свою шершавую и всю в узлах мозолей ладонь.

– Легче, милый? – спросила я, открывая глаза.

– Ты, Маленькая, целитель. Я тебе это, ещё когда ты Красавицу лечила, говорил. А теперь на себе чувствую, какие ручки у тебя ласковые, как боль они унимают. И красивая ты, Маленькая, чудо чудесное какая красивая!