Лариса Соболева – Желтые розы для актрисы (СИ) (страница 55)
– Именно. Если верить твоей королеве бомжей.
– А смысл ей врать? Нет, Инок, она сказала правду. Наверное, Роб захотел еще раз убедиться, что сын от него.
– А одного раза не достаточно? – пробросил Иннокентий.
Ах, паузы, паузы… Иной раз они такие красноречивые, просто кричащие, потому как слишком понятны, осталось только озвучить, что и сделал Никита:
– Что ж это получается, Алексей… убийца Гелы?
– Ну… – только и развел руками Иннокентий, ему просто нечего было сказать, нечем защитить симпатичного Алексея.
– Я больше склонен думать на Матвея Павловича, Гела его тоже доставала, но Алексей… А?
Тот махнул рукой, ничего не сказав. Никита приостановился, глядя на прямую спину Иннокентия, спускавшегося по лестнице, быстро сосчитал кое-что в уме, сформировал вопросы и помчался догонять, можно сказать, шефа:
– Инок, у меня еще вопрос: а почему ты…
Иннокентий обернулся и выставил указательный палец:
– Отстань со своими вопросами.
«Двенадцатую ночь» зрители любили, как и все костюмные спектакли, Саша играла Виолу, ей нравилось расхаживать в мужском костюме, широкополой шляпе и в плаще до пят, нравилась роль и шекспировский дух. Наступил антракт. Намотав на обе руки концы плаща, чтобы он не цеплялся – упаси бог, за декорации! – Саша спустилась под сцену в сопровождении второго охранника, перешла на другую сторону и поднялась. Охранник остался у кабинета главного, а она, постучавшись, вошла.
Геннадий Петрович стоял спиной к ней, глядя в окно, за которым белело поле театрального двора. Обычно он сидит в зале, в антракте может зайти за кулисы и сделать замечания, он никогда не прекращал работы, пытался и в процессе эксплуатации довести спектакль до ума.
– Геннадий Петрович, – тихо, боясь спугнуть его, сказала Саша, – можно с вами поговорить?
Он повернулся к ней лицом… все-таки это уже другой Геннадий Петрович, тот, кого она увидела в зале на собрании безумия, плюс еще что-то в нем появилось – утверждающее. Он реально изменился. Его размазывали и обливали помоями, но ничто не пристало к нему, его уничтожали и унижали, не задумываясь, что люди умирают после подобных судилищ, а он словно Феникс со свежими силами готов к новым свершениям. Саша видела его умные глаза без тени печали, но с огнем решимости, и, честно сказать, растерялась: не такого Геннадия Петровича она ожидала встретить. Этому легче сказать, с чем к нему пришла, да все равно язык не поворачивался, Саша молча стояла у входа. А он, не дождавшись от нее ни бе ни ме, спросил:
– Ты что-то хотела, Саша?
– Я?.. А, да! Я хотела… в общем… А я вышла замуж. Вот.
– Да ну! За парня, что прикидывается третьим телохранителем?
– За него. И он настаивает… он хочет… чтобы я… чтобы мы…
– Чтобы ты уехала с ним, да? – помог ей главреж.
– Откуда вы узнали? – вытаращилась она.
Вот уж действительно: в театре ничего нельзя скрыть, впрочем… Никто не видел существо, которое покушалось на нее, значит, есть и недоступные тайны.
– Милая моя… – рассмеялся главреж, а смеется он заразительно. – Я не только спектакли умею ставить, еще читаю по лицам.
– И что мне делать?
– Как – что? Ты же вышла замуж?
Нет, к этому человеку она не привыкла, потому мямлила:
– Но муж хочет, чтобы мы сейчас поехали за нашей дочерью, потом к нему. Так нельзя… репертуар… я предупредить, что надо сделать вводы на мои роли…
– Сейчас, говоришь? – потер подбородок Геннадий Петрович. – У нас завтра вечером «Виват, королева!», а послезавтра что?
– «Забыть Герострата», я не занята.
– Завтра отыграешь и езжай себе с миром. Пиши заявление.
– Вы серьезно? Прямо так?.. А как же вы? Я вас подведу…
– Я тоже написал заявление об уходе, уезжаю через месяц.
– Как! – Тут ноги просто не удержали Сашу, она плюхнулась на стул. – И вы бросите ваше детище?
– Надо сказать, детище не хочет жить с родителем.
– Да они дураки! Они же… пропадут без вас!
Геннадий Петрович обошел стол, поставил стул напротив Саши и сел, после взял ее за руку:
– Каждый человек должен получить желаемое, иначе он будет чувствовать себя обделенным, будто что-то недобрал в этой жизни. Знаешь, кто виноват будет? Не он, а окружение, которое помешало ему реализоваться, виноваты условия, социальная среда, много причин. Такой человек становится вечным нытиком, которому все не так, он все знает, но ничего не умеет и портит жизнь окружающим. Конечно, это защитная реакция, ведь трудно признать, что ты банкрот по жизни, только вот реакция прирастает к шкуре и становится сутью. Нет, Саша, надо дать человеку его мечту. В нашей труппе желания совпали, все мечтают о новизне, значит, все и несут ответственность за последствия. Сами перед собой. Но лучше пусть попробуют, чем лишатся этой возможности. Не думай ни о чем, Саша, введут на твои роли без тебя. Знаешь, сколько желающих найдется, даже тех, кому за пятьдесят? Поезжай и будь счастлива, это самая большая ценность, поверь мне. – Он наклонился к ней и шепотом со смешком добавил: – Я ведь тоже банкрот. Ну, что у меня есть, кроме театра? Ничего! И помалкивай, что уезжаешь, помни: на тебя кто-то из наших охотится.
– Спасибо… – обняла его она, прослезившись.
– Вот этого не надо, люблю женские слезы только на сцене. Замуж, говоришь?.. О, второй звонок! Идем, мне тоже на ту сторону.
На «Двенадцатой ночи» занавес открыт, а декорации выстроены так, что приходится ходить под сценой. Саша побежала в гримерку, а Геннадий Петрович пошел дальше по коридору.
– Ну, как? – спросил Алексей. Саша кивнула, а у самой глаза на мокром месте, он понял, что разговор был непростой, обнял ее. – Сашка, перестань. Что сказал главный?
– Завтра отыграю спектакль, и можем ехать… послезавтра.
– Завтра после спектакля и поедем в аэропорт. Я смотрел расписание, рано утром есть самолет, билеты закажу по интернету. Слушай, из чего эта шляпа сделана? Поля такие твердые…
– Из картона.
– Понятно, все здесь – бутафория. Ну? Что еще? Чего ты плачешь?
– Как ты не понимаешь! Это же часть моей жизни… часть счастливая, несмотря ни на что. Я чувствовала себя здесь нужной…
– Мне тоже ты нужна, Нике нужна. Живая. Разве мы не часть твоей жизни?
– Ну, я же не о том…
Она хотела отстраниться, Алексей только крепче ее прижал:
– Все, все, успокойся… Послезавтра сядем в самолет и полетим к Нике… Сашка, третий звонок, вытирай нос и беги, играй…
Тем временем Геннадий Петрович распахнул дверь гримерки… А там Анфиса в костюме графини пила из бутылки, на шум открываемой двери она резко опустила руку с бутылкой вниз, второй вытерла рот.
– Я сейчас тебя убью! – прорычал взбешенный главреж, захлопнув за собой дверь. – Дожила: из горлá глушишь! Дай сюда!.. Графиня Оливия пьянь, мать твою!
– Да ладно, я в норме, – фыркнула она. – Пока дойду до сцены, алкоголь выветрится, мы-с привычные.
Он вырвал бутылку водки и принялся выливать в раковину содержимое, в сердцах встряхивая ее, Анфиса не могла пережить варварство, захныкала:
– Куда ты льешь… Мама моя, целая бутылка… я только чуть-чуть… Разоришь меня, негодяй, я же все равно куплю сегодня… Что, Генка, бросаешь нас? Как тут не запить? Сволочь ты, Гена, даже не поборолся с уродами! Ненавижу! А я теперь с этими дегенератами должна одна париться. Сопьюсь назло тебе.
– Дура. Со мной поедешь, так что собирай шмотки.
– Куда «поедешь»? – встрепенулась она, переменившись в лице. – Ты меня берешь с собой, я правильно поняла?
– Правильно! – огрызнулся Геннадий Петрович. – Пьянчужка хренова! И забудь про бухло! Навсегда. Я тебе пить не дам, ты у меня вот где будешь.
Кулак показал! О, боже, разве испугает Анфису кулак?
– Не буду, не буду, – замахала она кистями рук. – Только возьми.
– Меня пригласил один мэр открыть в его городе театр, фактически с нуля организовать, обещает создать все условия, дом достраивает для труппы. К новому сезону нужно набрать серьезный репертуар, чтобы заявить о себе. Труппа там есть, маленькая и самодеятельная, но вполне приличные ребята, я их видел, они готовы учиться. Остальных доберу из профи, Окташу почти соблазнил, старики ведь нужны не бутафорские. Короче! Я дал согласие и сказал, что приеду с женой. А не с алкоголичкой! У тебя месяц на сборы! Нам сразу дают трехкомнатную квартиру – учитывай, когда будешь собираться. Здесь выставим наши квартиры на продажу. Так что пойла тебе не видать! Только пахать будешь! А если увижу бухой… удавлю, чтоб не мучилась.
– Гена! – взвизгнула Анфиса.
Она подскочила, свалив свой и его стулья пышными юбками, обняла главрежа и хлюпала носом. Ничего, что Анфиса выше на голову, это же не существенно. И надо полагать, таким способом она выразила согласие на все зверские условия.
Вениамин Иванович уверенно шагал по коридору медицинского центра в сопровождении Иннокентия и Никиты. Последний понял, что значит стержень, раньше не доходило, а означает сие слово самого человека, его внутреннюю силу, когда четко видно: можно ему доверить себя или следует раз сто подумать. Вениамину Ивановичу можно довериться, так решил Никита.
Немного отставая от группы, шел судмедэксперт – щуплый и очень серьезный мужчина лет сорока с легендарным именем Спартак, абсолютно не соответствующим его скромной фигуре. Вениамин Иванович получил доступ к документам, действуя через официальные структуры, только им не имеют права отказать, однако вынужден был предупредить, чтоб заранее молодые люди не радовались: