Лариса Романовская – Мой путь (страница 21)
– Тщай! Сколько мне можно взять?
– Детям дают по две, но ты можешь пять, как взрослый!
– Потому что я взрослый? Я взрослый!
– Потому что ты домашний. А домашние помогают друг другу. Это ближе, чем братья по вере, – очень серьёзно и непонятно объясняет Тай.
Я не сразу ловлю, что «домашний» – это из дома милосердия. Другое значение слова.
Они всё домашние, значит. А я – дикая, р-р-р-мяу!
– Дым, ну пошли скорее!
Август подпрыгивает на пороге, прижимает к груди книги. Одна выскальзывает.
– Погоди, сумку дам!
Тай поднимается из-за стола, подходит к вешалке, отодвигает своё пальто. Там сумка, типа шоппера с короткими ручками. С такими здесь многие ходят на рынок. А мы берём на рынок плетёный короб на колёсиках, потому что мы много всего покупаем. Мы богатые. Иногда это неловко. Но зато можно делиться едой. Это почти как эмоциями. Так же здорово, но потом в тарелке не возникает новая еда вместо съеденной.
Тай встряхивает сумку, распахивает поудобнее. Август опускает внутрь книги. Он это делает с таким серьёзным лицом, будто боится, что сумка слопает его драгоценные сказки и энциклопедию.
– Пошли уже! Ты Ларию очень нужна!
Я опять будто предмет! «Август, дорогой, сходи в книгоубежище! Тебе надо взять книжки для себя и Дым для Лария!» Как удобно, а?
Сперва всё как обычно: мы с Ларием проходим сквозь Арку Героя, он отворяет мне одну дверь, вторую. Я иду, ёжась от холода и эха. Теперь я знаю, что несмотря на цветочки и занавесочки, весь дом пустой насквозь. Я никогда не видела и даже не слышала местных жителей. Будто экран их вытеснил, нашептал им самыми родными голосами: «Уезжай отсюда! Уходи прочь, пока не поздно! Беги, пока тебе светит…»
Они испугались и ушли. Оставили вещи, заперли двери. А голоса всё равно продолжали шептать, а стены светиться. Наверное, ночью это странновато выглядит, со стороны: нежилой дом, в котором сияют все окна и раздаются чужие голоса. Жесть как она есть! Городская страшилка.
Мне и самой иногда хочется отсюда уйти побыстрее и больше никогда не приходить. Мне тоже бывает жутко от голосов, звучащих в белом сиянии. Я одновременно боюсь их и очень хочу услышать.
Это то, в чём я никогда не признаюсь Юре и Тай: я очень жду своих родителей. Мамин голос, папин. Даже собакин. Но они редко подключаются. И никогда сразу. Надо ждать, осторожно, потихонечку. От этих потихонечек я зверею. Иногда кричу, иногда плачу, иногда ругаюсь всеми словами – местными и родными. Хорошо, что меня такую видит только Ларий. Ну, ещё сам экран. Но он, я думаю, много разного насмотрелся за эти свои сотни лет.
Ларий объяснял, что этот экран – один из самых старых. В какой-то момент, когда у власти были сторонники Ключа, экран пытались запретить. Заградили щитами, выстроили этот дом. Только экран продолжал светить даже сквозь металлические щиты. Они быстро раскалялись и передавали тепло. Здесь было невыносимо жарко. Но люди всё равно жили рядом. Целебное место. Хотя и небезопасное. Это потом здесь стало невмоготу.
Мне об этом рассказывает Ларий. Уже в комнате с экраном. Мы сидим в креслах с клыкастыми подлокотниками и львиными лапами (таких же, как были на праздничном богослужении в доме мамы Толли, а может их притащили прямо оттуда). Стена перед нами тихонько светлеет, подёргивается серебристыми искрами. Это похоже на морозный рассвет. Красиво, опасно.
Как жизнь в те времена, когда Орден Милосердия и клан Ключа боролись за власть. Там было много разных подвигов, легенд, историй. Про те времена есть книги, написанные с разных позиций. Я листаю их в книгоубежище, когда есть возможность и меня никто не видит, например, немножко читала сегодня, пока Тай помогала посетителям. Интересные книги. И время тоже было интересное. Только очень опасное.
– Тебя бы сразу убили, – спокойно поясняет мне Ларий. – В первый день или во второй. Свои или чужие.
– Почему?
Но он не отвечает. Поворачивается к экрану, подносит палец к губам. Смотрит, как узоры меняют друг друга.
Теперь на экране распускаются жёлтые круги. Сияют, вспыхивают – медитативно, по одной и той же схеме: как гирлянды в новогоднем окне, как рекламная вывеска. Возникает силуэт девушки в жёлтом платье, она кружится в танце, потом оборачивается осенним листом, улетает. Снова круги.
Голоса звучат. Негромко, потом чётче, будто между мной и говорящими пара метров. Сперва различаю незнакомые языки. Я даже не уверена, что это земные, ну те, из моей жизни.
Потом женский голос тараторит на английском, с акцентом, неразборчиво. А мужской голос отвечает, тоже на английском, говорит очень чётко, как автоответчик или робот. Числительные, я запуталась. Может, это и правда разговор с автоответчиком. Я уже забыла, что так бывает.
Потом вдруг старушка:
– Женечка, осторожно, сейчас всё запачкаешь!
Звон посуды и детский рёв ответом.
Я замираю.
Пальцы холодеют, где-то внутри, под горлом, щекотно, будто там мурашки бегают. Жду своих родителей! Как подарков, как новогоднего счастья в детстве.
Кашель. Мужской. Папин! Потому что дальше приглушённый стук, как по спине кулаком, и потом мама говорит:
– Ну хоть чаем запей!
И звенит ложечка. Мои родители сидят на нашей кухне. А я будто у себя в комнате за стенкой. Лежу и всё слышу.
Будто я вернулась из Захолустья, как раньше возвращалась, когда просыпалась уже у нас дома. Или вот как тогда в парке. Проснулась, чуть не описалась, а потом папа меня встретил на выходе из парка, а мама у дома. Или в подъезде. Не помню. Помню, как ехали в лифте, втроём. Было так здорово. Так правильно, хорошо. Надёжно.
Жалко, что я больше не помню мамин запах. Вот совсем. Вроде бы сладкие цветочные духи и немножко крема. Но здесь таких духов ни у кого нет. И ничего похожего на крем нет. Никогда не думала, что буду скучать по запахам мамы и папы. Хорошо, что у меня хотя бы есть их голоса.
Вот, совсем рядом. Ложка снова звенит, потом стеклянное… Вроде бы у них что-то разбилось или пролилось. Мама ахнула. Папа крикнул:
– Прекрати себя намыливать…
Нет, не так… намачивать?
Накручивать!
Я не сразу расслышала, не сразу поняла значение. Только папин голос – хриплый, раздражённый. А потом мамин крик. Саму интонацию, смысл не сразу.
– Я хотя бы так могу! А ты совсем замороженный! Как пельмень!
– Я просто не вижу смысла переживать. Всё равно ты этим ничего не изменишь!
– Ну конечно! Раньше надо было менять! Себя!
Мама чём-то гремит, Мелочь тявкает. Как мне его хочется подхватить и прижать к лицу! И его, и маму. И папу, чтобы он помирился с мамой. Я бы всех обняла!
– Мелочь, Мелочь!
Он… он скребёт стену! Пробует прокопать Экран изнутри. Реально.
Снизу, у самого плинтуса потихоньку проступает небольшое тёмное пятно. Мне кажется, оно похоже на отпечатки собачьих лап. Такое настоящее, чёткое. Когда Мелочь был маленьким, он так будто подкапывал обои в коридоре. Сейчас экран вздуется, прорвётся. Мелочь вылетит ко мне, рыжим лохматым счастьем. А потом по экрану пойдут трещины, он просто разорвётся как бумажный лист. Выйдут мама и папа, обнимут и заберут к себе. Вот и всё.
– Мелочь! Давай! Ко мне! Ну?
Я пробую свистеть. Оказывается, я почти разучилась. Я луплю ладонью себя по ноге. Я так подзывала Мелочь перед прогулкой. Он слышал, всегда подрывался из другого конца квартиры. Я луплю со всей дури. Только бы он меня услышал. И он…
Рычит!
Пыхтит, рычит, скребёт стену. Совсем рядом! Я опускаюсь на корточки! Мама тоже нагибается – я слышу её голос снизу, почти у пола.
– Ну ты что? Ну дурачок! Мелочь, да успокойся! Чего ты хочешь?
Он не может ответить. Я не могу докричаться до мамы. Могу только головой трясти и снова повторять, свистеть, шуршать, булькать…
– Мелочь! Мама! Я тут! Забери меня отсюда!
И я добавляю даже совсем дурацкое «Я больше не буду!»
А мама не слышит.
– Ты с ума сошёл? Что ты там учуял?
– Таракана? – предполагает папа. Мне кажется, он сейчас улыбается немножко.
– Сам ты таракан. Может, проводка искрит?
– То таракан, то пельмень… Да где ты тут проводку видишь?
– А что тогда?
Наверняка папа сейчас пожимает плечами. Наверняка мама подхватила Мелочь под лохматое рыжее пузо – потому что он именно так сейчас верещит. Он такое не любит.
А что ещё происходит, я не знаю. Мама взвизгивает. Кажется, её тяпнули за пальцы. Нормально, да?
И сразу без всякого предупреждения свистит воздух, тарахтит поезд, скрипят мелкие камни или ветки дерева… потом шум воды, потом музыка. Тот кусок реальности, где были мои мама, папа и собака, промчался мимо меня. И неизвестно, когда снова мне встретится.