Лариса Романовская – Мой путь (страница 13)

Если бы Юры здесь не было, я бы спросила совсем о другом! Но я не знаю, про разумность экранов – это тайна или нет? Поэтому я спрашиваю о том, что важно Юре:

– Почему именно я – наследница Ордена?

– Ты смогла остаться. Для этого нужно мужество. Оно вознаграждается.

Юра мотает головой.

– У неё была такая возможность. Это нечестно. У меня её нет.

– Такие возможности есть только у тех, кто приходит оттуда. Но большинство из них уходит обратно. А она решила помочь людям, зная, какими будут последствия для неё лично.

– Это безумие, – ворчит мама Толли, спускаясь по лестнице.

Мне кажется, или она теперь всё время мной недовольна?

– Тогда это подвиг, – говорит Юра.

Ни грамма иронии.

– А тогда наследие ордена – такая награда за подвиг, – продолжает Ларий с Юриной интонацией. – Наследие ордена должно быть передано тому, кто его заслужил сильнее всего. Ты сам это знаешь.

Юра молчит. Он наверняка это знает. Но мне на его месте – вот если бы мне надо было сыграть Юру, как в театралке… Мне кажется, я бы чувствовала обиду. Потому что вот так впахиваешь, служишь делу ордена, помогаешь, а потом раз! Появляется какая-то там Вика из другого мира и привет, она уже наследница. Я бы себя тогда ненавидела. Ужас!

Я смотрю на то, как Юра на меня смотрит. Мне хочется, чтобы он смотрел как раньше, как в первый день. Заботливо и… Мне тогда казалось, что нежно. Ну, на самом деле он видел во мне ресурс. Поэтому нежность была такая, сомнительная. Как мой папа на пиво смотрит, а Мелочь на какую-нибудь тухлянку возле помойки. Моё! Сожру! Опять бр-р-р-р.

Я отодвигаю тарелку, иду к себе. Не включая света, кое-как стягиваю с себя одежду, швыряю её в кресло, она туда валится тяжёлым комом. Ложусь, не очень понимая, что вот, это я откидываю одеяло, а это уже головой на подушку ложусь. И надо бы укрыться…

Перед глазами плывут полосы света, белые вспухающие стены, обрывки разговоров – настоящих и тех, что уже снились. Сил нет, даже, чтобы думать. Как дома в первые месяцы после аварии. Я здесь уже почти месяц безвозвратно. А сколько времени прошло дома? Надо бы подсчитать, но мозги ничего не соображают. Какое-то нечёткое воспоминание или напоминание.

Я что-то забыла… сделать или зайти куда-то?

Неважно. Завтра разберусь. Главное, что я слышу маму и папу. Ещё бы придумать, как договориться с Экраном, чтобы родители меня слышали. Хотя бы иногда. Как… как Мелочь!

Он реально меня слышал или всё-таки на муху лаял?

Часть вторая

Глава VIII

Я просыпаюсь с мыслями о Тай. Хотя нет, я просыпаюсь, потому что у меня замёрзли ноги и попа, я ведь вчера срубилась, так и не натянув одеяло. За окном дикий ветер, стёкла пляшут, поэтому по мне прыгает толпа мурашек, и это такая очень мрачная толпа, как на автобусной остановке в восемь утра.

Запихиваю всех мурашек под одеяло, вместе с ногами и прочим добром. Лежу, ёжусь. Мысли тоже ёжатся. Надо обязательно сегодня выбраться к Тай, она ведь вообще ничего не знает, ни про то, что я теперь наследница Ордена, ни про голоса за стеной, ни про то, что экраны у нас разумные, добрые, вечные, и что Лария раньше звали Георгий Анатольевич или просто Георгий и что в молодости он был… похож на… На Жерома! Сколько новостей!

Обо всём этом Тай совсем не знает и я даже не могу ей кинуть голосовуху или отстучать сто сообщений. Ужас же?

Зато Тай может знать про тех других. Тех, кто пришёл сюда до меня и не остался навсегда. Наверняка в книгоубежище есть про них разные тексты, типа жития святых и прочие легенды круглого стола. Тай мне их найдёт, секретно, чтобы никто не знал, и тогда я во всём разберусь. Какие они были, эти люди, что сделали и, главное, как ушли обратно! Ответ в книгах.

«Я открыла книгу, я открыла тайну!» Я не знаю, что это за фраза. Приснилась, наверное. Я ведь не помню сегодняшний сон. Но ведь мне и раньше снились подсказки. Вот!

Я встаю прямо в одеяле: всё, сейчас в душ, одеться и вперёд, в книгоубежище!

Но дверь ванны вдруг несётся мне навстречу, как первоклашка на перемене. И точно так же впечатывает меня в стену. Ух! Больно!

Это что такое вообще было?

А это я сползаю по стенке и пялюсь в белый потолок. Голова кружится, сильно, как осенью… той, нашей, осенью.

– Дым, встала уже? Спускайся скорее, всё остынет!

Опять надо шевелиться, опять еда, опять что-то велят делать. Я ещё толком не встала и не проснулась, а уже всем всё должна.

Но вообще поесть надо, а то я вообще до книгоубежища не дойду.

Только я до него по-любому не дойду, потому что за завтраком мне бодро озвучивают расписание сегодняшнего дня.

– Сейчас пойдём на рынок, потом сразу обед приготовим, порядок наведём, дом нарядим, у нас сегодня праздник…

– Молиться будем? – спрашивает раньше меня Август.

И мама Толли сразу протягивает руку, гладит его по макушке.

– Да, моя капелька, будем молиться и радоваться жизни.

– Опять? – я не могу сдержать раздражение. – Позавчера ведь молились. Что-то многовато праздников!

Мама Толли поворачивается от Августа, гасит улыбку. Лицо у неё… ой. Как у завуча! А что я такого сказала? И говорит со мной как завуч:

– Это не моё решение и не мой выбор!

– Молиться всегда можно! – поддакивает Август. И мне очень хочется его треснуть. Подлиза и ябеда, тьфу!

Я молча крошу омлет, уже не на кусочки, а на микрочастицы, реально.

Юра сидит напротив и тоже молча скрипит вилкой. Тоже не ест. Не подлизывается и не возмущается. Но вид у него не такой тормозной как раньше. Лицо серьёзное, живое. Вроде вчера за ужином тоже так было. Но за ужином я сама тупила, я не тормоз, я кирпич.

Сейчас Юра спокойный, такой… весь из себя такой Юра, ну прямо красивый. Лучше, чем Ларий в молодости! И я опять смотрю на развалины омлета. Пытаюсь думать.

Значит, мы сейчас идём на рынок. Может, я попробую потеряться по дороге. Мы же пойдём мимо книгоубежища, я туда просто сверну и всё.

Но я не рассчитала.

Мы идём вчетвером. Август спереди, мама Толли сбоку, Юра сзади. То ли конвоиры, то ли телохранители.

– Да не сбегу я, вот правда, я так пошутила, мне просто погулять хочется!

Окна книгоубежища открыты, занавески задёрнуты. Я бы просто крикнула Тай и всё. Это как смайлик. Может, к ней Августа с письмом отправить? Будет почтовым голубем. Здесь есть такие?

Но я не могу писать. Здешний язык знаю, читаю легко, хоть и не так быстро, как у нас. А вот написать ничего не получается, видимо, этот кусочек мозга у меня здесь заблокирован. Но я вообще от руки не люблю писать. Ну как же жалко, что нет мобильного телефона!

А ещё жальче, что я не могу стать невидимой или крошечной. Потому что на рынке на меня все пялятся. Как на слона с тремя ушами. Как вообще непонятно на кого. Я даже не сразу понимаю, что это на меня. Сперва думала, что на маму Толли. У неё внешность… ну, экзотическая, в общем-то. Как у африканки-альбиноса, я тоже первое время изумлялась. Но нет! Дело во мне!

Мы останавливаемся у прилавка, где обычно покупаем мёд. И я спрашиваю, можно ли мне попробовать соты, я их там у нас раньше никогда не пробовала. Ну вот, я попросила чуть-чуть, а человек за прилавком мне их протягивает прямо всю миску целиком. Я думала, надо попробовать и вернуть миску. Но торговец не берёт, машет головой и руками, говорит быстро и неразборчиво, показывая на меня тремя пальцами, как Ларий. Ну, может, торговец попался такой, вот просто добрый. Я хочу отказаться, но Август уже убирает миску в свою корзину. У нас с собой такой плетёный короб на колёсиках, типа тех тележек, с которыми в моей реальности бабушки ходят в супермаркет, мы его всегда брали, когда закупались к празднику.

И сейчас в этот короб вдруг начинают складываться подарки! Яблочки, хурма и персики – штук сорок, наверное, от разных продавцов, такие прекрасные, яркие, сочные. Виноград – я даже не успела его отщипнуть. Мясо и что-то ещё пахучее, кажется, куриная колбаса. Рыба! Солёная и жареная, совсем свежая и маринованная! Копчёная!

Нам это дарят. Это как-то невероятно. Я просто подхожу к прилавку и всё. Иногда случайно смотрю на орехи или на коробку сушёных вишен… а продавец уже в поклоне вручает нам то, на что я посмотрела. Тут что, за вчерашний вечер деньги отменили?

Дурдом!

– Совести у тебя нет, этим сыпешь просто так, а с нас деньги дерёшь!

Я слышу знакомый голос, резкий, скандальный. Узнаю, не оборачиваясь – Тьма явилась! Она как нищенка в метро. Иногда их нет, а потом всё время ходят! Косяками!

Тьма – биологическая мать моей Тай. Старая, противная, эмоционально зависимая тётка. Для таких как она, тех, кто готов получить чужие чувства любым путём, есть особые слова. Фурсишка, людоед. Это как наши наркоши примерно. О них обычно говорят с той же интонацией. И становятся ими примерно так же.

У Тьмы когда-то было двое детей, Тай и ещё один малыш. Я хочу думать, что сестрёнка Тай. И когда этот второй ребёнок умер от болезни, Тьма сломалась. Подсела на своё горе. Потом на чужое. Это случилось задолго до того, как я попала в Захолустье. Эту историю мне рассказала Тай. Немного показала на экране в книгоубежище, но в основном объясняла словами.

Она рассказала, как у её мамы началась зависимость: сперва от чужих похорон и чужого горя, потом вообще от любых ярких эмоций. И как Тьма начала всё время ходить на энергостанцию, а потом просто шататься по Захолустью ловить чужое счастье и горе, связанные с детьми. Как потом их обеих забрали в дом милосердия, Тьму в отделение скорбных духом, Тай в детское. Как она там росла, с разными детьми, но главное, что с Юрой. У них есть общие воспоминания, я их все видела глазами Тай. А Юра мне свои никогда не показывал, даже когда мы с ним были… даже когда мне казалось, что он в меня влюбился.