Лариса Романовская – Мой путь (страница 14)

Это было до того, как у Юры случился приступ. Он произошёл немножко по моей вине, но я не хочу прямо сейчас об этом вспоминать.

Тем более, тут такая движуха. Тьма снова голосит, уже в другом ряду, она отстала от торговки рыбой и немедленно сцепилась с какой-то бабушкой, та тоже скандальная, да ещё и глухая. Вроде бабушка слишком медленно выбирает, другие ждут… Ну, Тьма всегда найдёт для себя повод поругаться. Я даже не уверена, что у неё есть деньги и что она действительно собирается что-то покупать… Если только ей Тай дала, у Тай деньги есть, она работает в книгоубежище… И Тай меня сегодня ждёт!

– Хочешь винограда, капелька?

– Нет, – говорю я.

– Да! – кричит Август.

Теперь он у нас самая мелкая капелька. Он такой, да. Маленький, хорошенький. Глаза огромные и волосы вьются. Такой миленький, если его вообще успеешь разглядеть, он же вертится всё время. А как он оказался в доме милосердия? Кто его родители? Что он уже успел узнать в этой жизни?

– Конечно, мой хороший, купим обязательно, и виноград, и яблоки… Вот мы сейчас пойдём попробуем, – воркует мама Толли.

Она сейчас не мама, а бабушка. Как КсанСанна в моей театралке, нам режиссёр, а своим внукам – бабушка. Мне так легче сравнивать.

– Ты мёрзнешь? – спрашивает вдруг Юра.

– Да не, просто домой хочу! Тут шумно.

– Ну сейчас пойдём, значит… – и Юра разворачивает нашу тележку с коробом. Она чуть не заваливается в лужу, её нагрузили под завязку, столько подарков, с ума сойти! Брызги во все стороны.

– Юра, тебе не тяжело?

– Нет. А тебе точно не холодно?

Улыбаюсь и пожимаю плечами. Кажется, только ему одному до меня есть дело.

Мы возвращаемся домой и сразу начинаем готовиться к вечернему собранию. На мне самая лёгкая работа: разобрать принесённые с рынка фрукты и цветы, рассовать по вазам, расставить эти вазы по всему дому. Затем протереть зеркала, проветрить комнаты. Юра и Август занимаются мебелью, потом – встречают гостей. А мне опять надо переодеться в очередное чёртово шерстяное безобразие. Хотя на самом деле платье очень красивое, тёмно-синее, с золотыми нитями, с белой оборкой на подоле… Костюм главной героини, чего уж там.

Я спускаюсь вниз, когда все уже в сборе.

Оказывается, у нас теперь новые стулья-кресла. Две штуки, похожи на троны. Стоят в самом первом ряду, ближе всего к экрану. Такой бизнес-класс нашего дурдома.

Я не знаю, откуда эти кресла взялись, может, их тоже принесли мне в подарок. Тёмные, резные. Ножки в виде львиных лап, под подлокотниками какие-то клыки или вообще бивни… Как будто кресло собирали из набора, где были только фигурки животных! Может, там ещё на сиденье сзади слоновьи уши навертели. Буду такая попа с ушами! Ну вот, опять меня в самый ответственный момент пробивает на хи-хи.

Ларий подаёт мне руку и медленно ведёт меня к креслу. Важный, будто замуж меня отдаёт. Как в любом фильме, где в церковь невесту ведёт отец. И все на неё так же пырятся, я думаю. Только жениха у меня нету.

Но само кресло ничего так, удобное. Хоть и без ушей. Ларий встаёт возле меня, обращается ко всем, кто сидит за моей спиной.

– Собратья и сосестры! В честь новых событий мы поём новый гимн.

А потом он садится рядом. Сзади шорох. Поворачиваюсь и вижу, как Юра и Август идут вдоль рядов, раздают листовки. Как тестовые задания на уроке. И мне почему-то тревожно, как перед любой контрольной. Потому что все так же шушукаются, переглядываются, смотрят на Лария и… на меня. Я опять забыла, что для этих людей я очень особенная.

Все адово серьёзные, поют, поглядывая в листы. Я в свой тоже смотрю, но никак не могу разобрать текст: там шрифт с завитушками, такой торжественный, специально для церковных книг. Я его совсем не понимаю. Поэтому прислушиваюсь и повторяю за мамой Толли и Августом.

– Снизошла пресветлая благодать! Во искупление грехов наших!

Новый гимн такой пафосный-пафосный! Мне смешно. Все серьёзные, а мне от этого смеяться хочется ещё сильнее. Хохот подступает к горлу! Не могу включить скорбь. Ну нужно вот именно так.

– Ты восходишь в самую высь, но всё равно остаёшься с нами, принимаешь чужую скорбь, но продолжаешь быть самой доброй.

Надо сыграть серьёзность! Вспомнить и скопировать. Так нас учили в театралке, так же говорил в интервью мой дорогой Жером – представить себя персонажем, который живёт внутри истории и понятия не имеет, чем она закончится!

Музыка! Мой дорогой Жером! Как он сидит за роялем: в худи, волосы мокрые, по лицу капли… это из документального фильма. Это так грустно, что я всегда плачу, даже если собираюсь не плакать, оно так получается.

Вот. Надо только вспомнить этот кусочек фильма. Что он пел? Кажется Металлику, «Nothing else matters». Может, на самом деле нет, но мне сейчас так помнится. Вполне грустно и серьёзно. Надо включить её в голове, разумеется, тот вариант, не классический, а симфонический. Вроде помогло. Слёзы включились. Потом я срочно вспоминаю фильмы, в которых есть церковный хор. Ну, играю, в общем!

Можно ведь даже не петь, а рот открывать. Всё равно мы сидим и у меня в руках листочек с гимном – им можно прикрыться.

В зале так тепло, даже почти жарко. Столько света, глаза сами закрываются. А ещё эти запахи, от белых лилий или от орхидей… Мы и лилии тоже принесли с рынка, и наши гости с собой принесли какие-то цветы. Какие же сладкие запахи. Как масляные индийские духи. От них хочется спать.

Прямо на религиозном собрании. Это, наверное, хуже, чем просто в театре?

– Приди, верная, дай надежду и утешение…

Голоса рассыпаются, уплывают.

Я уже не в кресле, я куда-то еду. Покачивает. Наверное, это автомобиль. Мимо меня проносятся деревья, листья летят навстречу, один прилипает к моему лицу. Наверное, в автомобиле окно открыто или он вообще с открытым верхом. Лист прилипает к моей щеке. Он очень горячий, бр-р-р-р. Я нашариваю, пробую снять его. Больно! Тянется, жжётся. У меня в пальцах красный лист здешнего мелкого клёна. С него капает красное… Щеке больно. Я содрала кожу? Я обожглась?

– Дым!

Меня пихают в бок. Просыпаюсь! Я уснула на религиозном собрании. Ещё, наверное, и храпела при этом! И чуть с кресла не соскользнула!

У мамы Толли сердитое лицо. Август хихикает.

А щека болит! Но это понятно. Я во сне приложилась к спинке и подлокотнику, а там деревянные узоры, клыки, шипы… на щеке царапина, наверное. Жалко, что прямо сейчас нельзя в зеркало посмотреть.

– Веруем в твою силу, веруем в твою смелость! – тянет малыш Август.

Мне кажется, он ни черта не понимает в этом религиозном гимне. Я, кстати, тоже. Кого сейчас славят? Может, креститься надо? Слежу за мамой Толли, повторяю. Нет, не крестится. Жалко, можно было бы руки к лицу поднести. А мою щёку щиплет, там точно царапина или вообще заноза. Бр-р-р-р.

– Дым, сиди смирно, на тебя все смотрят!

Мама Толли тычет меня в спину.

– О господи! – выдыхаю я.

Она сразу хмурится. Что я опять ляпнула? А! Тут по-другому ругаться надо!

– Орден милосердный и все его пророки! – надеюсь, получилось так же мрачно.

А они всё поют. Да когда же это кончится, а? Мобильник бы сейчас – глянуть, сколько там до конца урока… тьфу, богослужения. А вообще, если я глава ордена, ну или вот хотя бы наследница, я могу прекратить эту тягомотину? Типа храни вас всех благодать и давайте уже сядем ужинать?

После гимнов Ларий произносит краткую речь про что-то там важное, нужное, высокодуховное, и наше собрание заканчивается. Сегодня почему-то нет праздничного ужина, никто не говорит тосты в мою честь. Люди быстро уходят из зала для молитвенных собраний, он становится нашей гостиной. Никто из гостей даже не приближается ко мне. Будто от меня идёт радиоактивное излучение или пахнет как от бомжа. Бр-р-р… Ну вообще-то, я как бы и не особо хочу общаться.

Я только не понимаю, когда мне уже можно встать и уйти. Люди толпятся в прихожей, поочерёдно подходят к Ларию, обмениваются какой-то информацией, а может это просто ритуальные фразы, типа он их так благословил. А я сижу в своём красивом платье, смотрю на львиные лапы кресла. Если ноги сдвинуть и вот так оборку набросить, из-под неё будет торчать лапа кресла. Типа лев платье нацепил. Почему Юра ушёл сразу, как всё закончилось? Куда? Ему со мной не интересно?

– А ты слышала, что мы про тебя пели? – Август подбегает прямо ко мне.

Интересно, а Юра ведь тоже пел? В мою честь!

– Это мы про тебя пели, ты поняла, да?

– Да? Ну… ладно!

– Скажи, я хорошо пел? Лучше всех!

– Ну, наверное!

– Дым, тогда дай конфетку!

– А они у нас есть? Мы их купили?

– Нет.

– Ну значит, будешь выдуманную конфетку сосать.

– А так можно?

Пожимаю плечами:

– Я всегда так делаю.

– Ты врёшь!

– Нет, я так играю! Я всё время так играю.

Это правда. Я играю в саму себя. Мне кажется, меня снова две. Раньше я была Викой дома и Дым – здесь. А теперь я Дым и Дым, наверное?