Лариса Романовская – Мой путь (страница 12)

– Ну, так сложилось. Я попал на эту сторону залива. К верующим в божественное происхождение экрана. В те времена здесь была чёткая сегрегация на государственном уровне. Верующие жили отдельно от атеистов. Сейчас общество более толерантно, такого сильного расслоения нет. Но всё равно, две идеологии стараются не пересекаться.

– Как орден милосердия и клан ключа?

До меня дошло. Вот оно что. Вот почему знаки-капельки, почему мне не разрешают общаться с Тай, почему есть дом милосердия и отдельно станция с городским экраном.

Я могу долго перечислять. Но Ларий поднимает вверх ладонь с растопыренными пальцами. Жест как с богослужения. Такое «слушай сюда».

– Было разделение на верующих и атеистов. Были гражданские конфликты. Страны, города, кварталы обосабливались, враждовали. Был передел территорий. К настоящему времени конфликты удалось в большинстве своём урегулировать. Но потом, лет двести-триста назад случилось удивительное. Началось то, что у верующих можно считать пришествием. Экраны не только синтезировали энергию из эмоции. Они стали постепенно извлекать носителей сильных эмоций. В соответствии с запросами общества.

– Меня забрали.

– Да, тебя, меня и не только. К нам здесь относились по-разному. Как к посланникам Божьим, как к исчадиям ада. Как к ресурсу. В зависимости от того, на какой территории мы появлялись. Кого-то обожествляли, кто-то погибал после первого сеанса. Было довольно опасно показывать своё происхождение. Дикие были времена. К счастью, и я, и ты сюда пришли позднее. Сейчас между представителями разных убеждений есть соглашение о частичном сотрудничестве. Например, дом милосердия открыт для всех нуждающихся, любого клана, для всех скорбных духом и телом. И работают в нём тоже очень разные люди.

Я вспомнила толпу детей и женщин. Как они ждали, что я сделаю их счастливыми. Как сестра Айя говорила «мать Анатолия, мы бы без вас совсем пропали». И на шее у неё блестел ключ, знак другого клана. Как я тогда отожгла эмоциями. И как потом ещё отожгла, почти отравила Юру своей яростью. Я же не знала, что он эмоционально зависимый.

– Теперь тебе стало понятнее?

– Не всё.

– На сегодня вопросов достаточно. Хорошо, Вика? Сиди и смотри.

Ларий кивает, глядя на экран. Там больше не расходятся круги и не накатывают цветные волны. Там проступает изображение. Ожившее воспоминание. Чьё?

Это явно Захолустье, старая улица у залива. Мрачная толпа окружает человека… Он молодой, очень бледный, до синевы… Или так кажется из-за его короткой чёрной бороды? Красивый. Я думаю, он немного похож на моего дорогого Жерома. Или у меня в голове теперь такое решение: раз красивый, значит в чём-то немного Жером. Поэтому мне за него сейчас так тревожно.

Толпа обступает человека всё плотнее, у некоторых людей в руках что-то тяжёлое, явно блестит металл. Оружие? Бородатому сейчас будет кирдык. Если не случится чуда. Ну?

Он встряхивает головой, чёрные-чёрные кудри разлетаются. Красиво! Немного похоже на мюзикл про Иисуса, там, где мой дорогой Ж был Иудой. И там тоже была толпа, сперва восхищённая, потом яростная. Здесь толпе сразу выдают сплошную ярость. Она прямо хлещет из людей. Из глаз, из напряжённых ртов. Звука нет, я не понимаю, в чём обвиняют бородатого. Слишком мрачные лица, слишком очевидные жесты… Страшно, но красиво, как в театре.

Они подступают. Он вскидывает руки и начинает орать в ответ. Стоит и словно держит эту толпу, будто стену выстраивает между ними и собой.

Словами? Криком!

Это песня! Слов я, разумеется, не слышу.

Но только сейчас я понимаю, в чём разница. Люди в толпе – в рубашках, пиджаках, в костюмах и плащах. Редкие женщины в длинных платьях, волосы стянуты косынками. А бородатый – в джинсах и майке, типа папиной с Цоем. Такая же чёрная, с портретом и надписью. Только мой папа выглядит нелепо, а бородатому идёт. Потому что он молодой.

Или он просто очень уверенный.

Он продолжает петь-кричать. За его спиной виден экран. Тот самый, что за заливом. Но канатной дороги не видно. И город тоже не очень похож на нынешний. Домов меньше, они не такие прекрасные. Зато люди смотрят на отражение, сияют, выдыхают, обнимаются… К бородатому певцу подбегает девушка в ярко-жёлтом платье, обнимает его, целует в висок! Он её подхватывает! Кружит. И люди тоже обнимаются, покачиваются в такт. Как на наших религиозных собраниях.

– Как на концерте! – говорит Ларий. Я почти забыла, что он рядом.

Изображение становится не таким чётким. Кто-то встаёт на колени, кто-то пробует вырвать оружие из чужих рук. Это что? Почему?

– Не всё было так просто. Одни меня приняли, другие отвергли, – объясняет Ларий.

– Это были вы?

Тупой вопрос. Я сегодня само очарование, чего уж там. И сама деликатность.

– Да. Тридцать пять лет как с куста.

Мой папа тоже так говорит. Странное выражение.

– Когда я сюда попал, я был не сильно старше тебя. Но я был один, и мне никто ничего не объяснял.

– Поэтому вы мне тоже ничего не говорите?

– Нет. Я предлагаю тебе обо всём догадаться самой.

– Прямо сейчас? – я зеваю.

Получилось не очень вежливо, но это просто так совпало.

– Ну, что ты. У меня на это ушли годы. А тебе будет легче, ты владеешь информацией.

Знать бы ещё, какой мне от неё толк.

– А я точно не могу назад?

– Не знаю, но ты сама можешь попробовать вернуться! Если захочешь.

Я вздыхаю.

– Я не то, что хочу или не хочу! Мне надо знать, что это возможно. Что я могу в принципе вернуться!

– Мы об этом обязательно поговорим. Выберем с тобой время, придём сюда, взвесим все аргументы. Не торопясь. А сейчас нам пора возвращаться домой. Смотри, уже темнеет.

Мне кажется, что я в этой квартире провела как минимум сутки. Наверное, это из-за того, что я спала. И сейчас тоже спать хочу.

На улице по лицу хлещет ледяной ветер, я сразу встряхиваюсь. Иду быстрым шагом, почти как вчера… мысли в голове звенят от холода. Только это совсем другие мысли.

По пути домой мы не разговариваем. Ларий поддерживаем меня под локоть, чтобы я опять не свалилась и ни во что не вляпалась, ловко распахивает дверь. Пропускает меня вперёд. Как даму. Или как Наследницу Ордена? Я не помню, он меня раньше так пропускал?

Я вваливаюсь в тёплый дом мамы Толли. Пахнет пирогом, тыквенной кашей и рыбным супом. В гостиной за треугольным столом сидит мама Толли. Рядом с ней шкатулка для рукоделия. Напротив в кресле Юра. Он читает книжку – тонкую, с яркой обложкой. Сказка про мальчика и котёнка. Юра читает вслух, не для себя.

Я не сразу понимаю, где Август. А вот он – на полу, на ковре, положил голову маме Толли на колени и слушает Юру. На стене белым светом мигает маленький экран. Как же уютно. Какое же хорошее воспоминание. Не очень дорогое, но тёплое. Во всех смыслах.

– Вот вы и пришли, – мама Толли поднимает голову от пялец. – Сейчас ужинать будем.

– А можно я ещё раз поужинаю? – Август подскакивает с ковра.

– Нужно, – вздыхает мама Толли. – А то тебя ветром сдует!

Юра бурчит что-то под нос, я разбираю: «там нас нормально кормили, сытно». Август опускает голову. И мама Толли сразу проводит своей широкой ладонью по его волосам.

– Там сытно, а у нас вкусно. Дым, будешь рыбный супчик?

– Рыбный? Всегда! – у меня сегодня мир сошёл с ума уже два раза, как минимум, но я всё ещё люблю рыбу. Хоть что-то как раньше!

К концу второй тарелки я превращаюсь в человека. И даже могу отвечать на вопросы.

– А где вы были? – спрашивает Август. И мама Толли сразу на него шикает.

Ларий смотрит на меня, мотает головой. И я быстро тяну к себе ещё один ломоть домашнего хлеба. Рот занят, никаких претензий. За меня отвечает отец Ларий:

– Дай ей поесть, она устала и замёрзла. Мы ходили по делам Ордена!

– Дым, ещё подлить? – спрашивает мама Толли.

Я мотаю головой. Мне больше не хочется есть. Это опять стало трудно – рот раскрыть, положить в него еду, двигать челюстью. Всё отнимает силы, как там… как у меня дома.

Мне даже смотреть на еду сложно. И на Юру тоже сложно, сразу столько мыслей. Вместо этого я смотрю, как Август ляпает на кусок пирога абрикосовое варенье. Ложка большая, неудобная. У Августа в варенье щёки и пальцы. Он облизывается, и я автоматически выдыхаю:

– Фу-у-у!

Как Мелочи! Ещё бы поводок дёрнула! Август вздрагивает. Сжимается. Так же, как Юра сжимался от чужого крика. Надо извиниться. Но у меня сил нет. Смотрю, как у него слёзы висят на нижних ресницах, и мне самой плакать хочется. С трудом говорю:

– Да что ты… Ну это же ерунда!

А он шарахается из-за стола и хватается за маму Толли. Теперь у неё рукав платья тоже в варенье. Август бежит наверх, мама Толли за ним.

Ну вот что я такого сказала?

Мы остаёмся втроём: я, Юра, Ларий. Я смотрю в просвет между ними. Там окно, белая кружевная занавеска. Всё такое уютное, почти как у меня дома.

– Ну, что скажешь, Дым? – Ларий стучит костяшками пальцев по краю столешницы. – Есть вопросы за сегодня?