Лариса Лазарова – Мой безумный выбор. 48 часов (страница 2)
Парень в очках потянулся было за ней, но Аня остановила его.
— Сиди, ботаник. Я быстрее.
— Но очередь…
— Я громкая. Меня много слышно. Устанешь ждать.
И она гордо шагнула в кабинет.
Внутри все было серое. Серые стены, серый стол, серый человек за столом. Круглолицый, с редкими волосами. Он медленно двигался. Аня успела три раза моргнуть, пока он поднимал голову.
— Основание? — спросил первый клерк. Тот, в пиджаке. Вертелся рядом.
— Я хочу больше времени, чтобы жить, — отрапортовала Аня. — Успевать всё. Скорость, жизнь, драйв. Не хочу, чтобы жизнь проходила мимо. Хочу всего и сразу. Так можно, дяденьки?
Круглолицый начинал на нее смотреть. Так медленно, что Анька почувствовала, как по спине ползёт одинокая мурашка.
— Принимается, — вытолкнул из себя он.
В кабинет скользнул третий. Маленький, круглый, слегка лысеющий. Он улыбался. Широко. Аня заметила: между губ мелькнули мелкие острые зубки. Как у крыски.
— Не волнуйтесь, — прошепелявил он мягко, почти ласково. — Всё происходит добровольно.
— А вы кто? — переспросила Аня. И глазками хлоп-хлоп. А че. Пусть думают, что она—того.
— Мы просто оформляем.
Подошёл ближе. Прямо близко. Аня почувствовала запах — мерзкий, тяжёлый. Как от цветов, которые стоят в воде слишком долго.
— Оплата, — подсказал круглолицый.
— Нет оплаты, — нервно ответил первый. — Основание.
— Оплата, — медленно повторил круглолицый.
— Основание! — первый застучал по бумагам.
Аня смотрела, как они спорят, и думала: «От же, что за цирк?».
Потом улыбчивый наклонился к ней. Зубы он чистить не любил.
— Не слушайте их. Просто подпишите.
Он протянул договор. Толстенную пачку мелко напечатанных бумаг. Анька взяла ручку. Пальцы не слушались.
— Почитаю? — спросила она.
— Пункт 14 можете пропустить, — улыбчивый махнул рукой. — Там формальности. Вы всё равно не сможете их запомнить.
Аня посмотрела на пункт 14. Буквы прыгали. Слова менялись местами. Она моргнула — текст стал другим. Моргнула ещё — исчез совсем. Только бледные пятна там, где была типографская краска.
— Что за…
— Подписывайте, — мяукнул нервный клерк. — У нас очередь.
Она подписала. Круглолицый протянул руку и взял… что-то. Аня не увидела, что именно. Но почувствовала, как внутри щёлкнуло. Будто кто-то выключил тёплую лампочку.
— Оплата принята, — улыбнулся он во весь зубастый рот. И втянул воздух. Носом. Громко. Как будто нюхал горячий пирожок.
Ане стало дурно.
— Ваши сутки удлинятся завтра, — взвизгнул нервный, поднимаясь. — Счастливого дня.
— Подождите, — Аня шагнула к двери и усомнилась. — А что я отдала?
Все трое посмотрели на неё. Потом, одновременно, показали пальцами вверх. Не на потолок. Выше.
— Там знают, — уважительно отозвался нервный.
— Мы просто на работе, — добавил медленный.
— Нам велено оформлять, — хихикнул третий.
Аньке стало холодно. Они выглядели испуганными. И притихли. Чего тут у них? Мутная контора.
Она не уверенно вышла из кабинета, держа в руках копию договора. Через минуту текст на бумаге начал бледнеть, превращаясь в список покупок из «Пятёрочки». Хлеб, молоко, яйца. Еще какая-то хрень.
— Во, жучары, — гоготнула вслух Аня. Но внутри пустота не проходила. И холод.
Парень в очках поднял голову.
— Как там, всё? — заикаясь спросил он. Остальные тоже тянули шеи, интересовались.
— Возьми на полке пирожок, — рявкнула Аня. — Я не голодна.
Она вышла на улицу. Был обычный день. Люди. Разные. Яркое солнце. Жизнь, в которой никогда не было времени.
— Ну и дура, — сказала она себе. И такая, поверила. Ржака!
Сутки прошли как обычно. Аня развозила заказы, ругалась с диспетчером, красила волосы в лиловый и слушала подкаст о том, как выгорают миллениалы. Легла спать в час ночи, думая, что зря потратила время на эту контору. И черт с ними!
Но когда она проснулась, часы показывали 8:00, а за окном было темно.
Аня протёрла глаза. Посмотрела на телефон. 8:00. Утра? Вечера? За окном было одинаково черно.
Она подождала час. Два. Четыре.
Солнце не взошло.
Через 24 часа — всё ещё ночь.
Аня стояла у окна, смотрела на чёрное небо. Чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая волна страха. Она засекла время. Ещё через 24 часа — всё ещё была ночь. Сутки стали длиной в 48 часов. И тогда Аня впервые подумала всерьез: «А чего же я отдала-то, а?»
Глава 2. У ОКНА
Ночь не заканчивалась. Вот это было самым мерзким. Не магическая контора и не клерки с рожами потасканных бухгалтеров. Не мутный договор, который превратился в список покупок, а именно ночь. Она висела за окном, как грязная тряпка. Часы шли. Телефон исправно показывал время. Какие-то люди внизу ходили, машины ездили, где-то орал пьяный мужик и лаяла собака. Мир делал вид, что всё нормально. Только небо не менялось. Вообще.
Аня стояла у окна в растянутой футболке и трусах с черепами. Курила уже вторую сигарету подряд и смотрела вниз на улицу. Под глазами залегли серые тени, волосы торчали в разные стороны. Точно дохлая мишура после Нового года. Вчера ещё были задорные лиловые прядки. Она тихо пробормотала:
— Ну и хрень.
Голос прозвучал непривычно тихо. Обычно Аня разговаривала так, будто всё вокруг личный стендап-клуб. Ее. Даже сама с собой. Особенно сама с собой. Но сейчас шутки не разгонялись. Они падали. Как мокрые спички.
Внизу, возле круглосуточного магазина, стоял курьер с жёлтым коробом за спиной. Совсем молодой, худой, он переминался с ноги на ногу и смотрел в телефон. Так, будто там могли сообщить, когда наступит утро. «Цыплёнок жареный!», — автоматически подумала Аня.
И тут же вспомнила: ливень. Холодный, июльский, когда вода течёт по спине прямо в трусы. Она неслась по мокрой трассе на своей «Хонде», материлась в шлем и ржала как ненормальная. Колёса скользили, глушитель дребезжал. На светофоре какой-то идиот на джипе крикнул: «Ты убьёшься когда-нибудь!» Аня тогда показала ему средний палец и добавила газа. Если страшно — надо быстрее. Она всегда так делала. Быстрее ехать, говорить, смеяться. Жить. И главное — не останавливаться. Стоит остановиться, и сразу станет слышно. Себя.
Она затушила сигарету о подоконник. Руки слегка подрагивали.
— Да не. Не может такого быть, — сказала она в стекло. — Это просто фигня. Масоны. Рептилоиды. Магнитные бури. Пенсионный фонд колдует.
За окном было опять черно. Не ночной город. Просто черно. Кто-то выключил небо.
Она резко отвернулась и поймала своё отражение в зеркале шкафа. Разноцветные волосы, пирсинг, смазанная тушь, татуировки. Видок как у панк-группы, которую выгнали даже из подземного перехода.
— Красотка, — фыркнула Аня.
И снова вспышка: ванная, дешёвая съёмная квартира, ей девятнадцать, в раковине розовая краска для волос, запах аммиака и дешёвого энергетика. Тогда она впервые покрасилась после слов отца: «Ты как мать становишься. Такая же. Пустая-звонкая». Она потом полночи сидела на полу и смотрела в стену. А утром взяла краску, ножницы, машинку. Для скорости. Если внутри всё разваливается — надо хотя бы снаружи устроить фейерверк. Мать тогда плакала. Отец орал. А ей было плевать. Ну… она очень старалась, чтобы было плевать. Да ну их всех!