Лариса Лазарова – Милаха, крысы и Тихий Пожиратель (страница 5)

Тишина. Сэм понял. Сегодня – плохой день.

Он кивнул.

– Ладно.

И выскользнул из блока.

Бийко повернулся ко мне. Посмотрел недобро.

Видимо, через час «Волки» узнают, почему Бийко – последний, кого стоило злить.

Через сорок минут пришел Крот.

Он вошёл неспешно, точно решил заглянуть на огонёк к старому приятелю. Но пальцы его – кривые, с жёлтыми ногтями – слегка подрагивали.

– Ну что, герой, – хрипло кашлянул он, усаживаясь, – затеял ты…

Бийко не ответил. Он стоял спиной, методично протирая кибер-руку тряпкой, смоченной в машинном масле. По спине его, через рваную робу, тянулся шрам – старый, белесый, как след от удара плетью.

– Сэм – парень не простой, – продолжал Крот, выуживая из кармана смятую папиросу. – Молодой. Ну, погорячились они с пацанами…

Тряпка в руке Бийко замерла.

– Мой блок, – прозвучало тихо. Голос ровный, но в нём что-то дернулось, как натянутая струна перед разрывом.

– Да ладно, кусок металла…

– Изгадили дверь моего блока.

Крот замер с папиросой на полпути ко рту. Глаза Бийко, обычно бледные, как лёд, теперь стали красными. Не от ярости. От другого, куда более страшного – от того самого, что заставляло даже надзирателей отводить взгляд.

– Они… Исправят. – Крот неожиданно сглотнул. – Залижут, если надо. Всё будет чисто.

Тишина.

Где-то в глубине машинного отсека со скрежетом заработала турбина. Свет ламп трепыхался, превращая тени в нечто живое, подвижное.

– Да, – наконец сказал Бийко.

Он развернулся. В руке у него был гаечный ключ – старый, заляпанный маслом, с рукоятью, обмотанной проволокой.

– Вылижут.

Крот резко поднялся.

– Те, – добавил Бийко, проводя пальцем по металлу, – кто останется.

Бийко велел сидеть в блоке и чтоб носа не высовывал. Плюс ко всему, я внезапно свалился с температурой. Возможно, от стресса.

Тело ломило, в висках стучало, а в ушах стоял глухой звон – будто кто-то бил в таз. Но даже сквозь жар и слабость слышал.

Машинный отсек. Там, в глубине корабля, где грохотали насосы и скрежетали шестерни, что-то происходило. Сначала – один удар. Глухой, тяжелый, как падение тела.

Потом – тишина. Следом – крики. Ужаса. Абсолютно животные.

Я прижался к стене, пытаясь провалиться сквозь нее.

Кто-то бежал по коридору. Заскочил в блок. Мажор.

Совершенно белое лицо, залитая кровью роба. Заметался. Еще чуть-чуть и полез бы на стены.

– Сделай же что-нибудь!! В общий нельзя, там сразу найдет! Да отомри ты, Хромой! Быстро давай! Он же… Их… Руками! Жить хочу. Ботан, скорей! Ботан!

Я ничего не мог придумать. Стащил с кровати матрас. Мажор юркнул и распластался, как лист на земле. Свалил матрас на него. Сел сверху.

– Ты там не задохнешься?

– Заткнись, – задушено сипел Мажор. – Забудь, что я здесь. А то он найдет. Молчи.

Раздался странный звук у входа. Я обернулся и застыл. В проеме двери, залитом красным аварийным светом, стояла фигура.

Высокая. Широкая. Страшная. Кибернетическая рука свисала, капая чем-то густым на пол. Лицо в тени. Только зубы поблескивают. Но я знал – это не Бийко. Потому что Бийко никогда не улыбался так. Я не видел глаз. Только темноту под тяжелым лбом. Через несколько мучительных минут фигура развернулась и ушла. Тяжело. Медленно. Не оглядываясь. Я сидел, прижавшись к стене. Мажор не издавал ни звука. Даже не дышал.

В блоке пахло кровью. А в коридоре все еще звучали шаги.

Когда Бийко вернулся в блок, он вошел не как обычно – глухой тяжелой поступью, от которой дрожали капсулы. Сейчас шел тихо, стараясь не разбудить спящих. Весь в крови.

 Такой, что впитывается в кожу, въедается под ногти, остается в складках ладоней. Темная кровь. Он не смотрел на меня. Прошел мимо, не замечая. Помотался по блоку – взял мыло, тряпку, снял робу. И ушел.

Я прислушался. Шаги удалялись в сторону душевой. Его очень долго не было. Мажор, сверкая пятками, ускакал в общий блок. Он тоже не смотрел на меня.

Я не выдержал. Стремно. Жуть как. Упорно лезло в голову вообще всякое. Ну и мне-то что…Если все плохо, найдут утром. Черт, черт.. Вот ведь влипну! Позорище. Опять все не так. Зачем мне еще и это. С душевой, тем более по ночам, вообще не знаешь на что нарвешься. Или на кого. Или что там происходит. Так – дебил, и не так – дебил. Эх, что мне терять! Кроме своих цепей. Встал и пошел за Бийко. Казалось, душевая была пустой. Только двое новичков жались у входа, боясь зайти. Но…

Бийко сидел на полу, прислонившись к холодной кафельной стене. Ледяные струи душа хлестали сверху, смывая кровь – и его, и чужую. Вода заливала лицо, стекала по впалым щекам, смешиваясь с потом и грязью в мутные розовые ручейки.

Его массивное тело было изрезано – десятки тонких, длинных, аккуратных порезов, будто кто-то старательно выводил на коже кровавые иероглифы. На груди, на животе, на руках – везде, куда могли дотянуться бритвы. Особенно много их было на правом боку – там, где не доставала кибернетическая рука. Глубокий порез под левым глазом медленно сочился, размываясь водой.

Кибер-рука дергалась, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались – где-то в суставах застряли осколки бритв, мешая работе механизмов. По металлическим пластинам стекала ржавая вода, смешанная с маслом и кровью.

Глаза полуприкрыты, дыхание ровное, слишком ровное для только что закончившейся схватки. Как будто он… Как будто он даже не чувствовал боли.

Только когда вода попадала в особенно глубокие порезы, его веки чуть вздрагивали. Но даже тогда он не стонал, не кряхтел – просто сидел, принимая ледяной душ, пытаясь смыть с себя не только кровь, но и что-то еще. Что нельзя было увидеть, но оно явно оставалось на нем, несмотря на всю эту воду.

Я подошел ближе.

– Бийко…

Тот не ответил. Наклонился, попытался его поднять. И тогда…

Он меня схватил. Потащил. Я заорал, как та самая телка. Протез грохнулся о стену, робу порвало в клочья. Бийко прокусил мне плечо – точно в те три пореза, что оставил Мажор.

Барахтались в воде и крови. Чужой. Своей. Уже не понять.

Он оттолкнул меня и поднялся. Я отполз, прижимая руку к плечу. Там, где раньше моросили три тонких пореза, теперь горел укус.

Он развернулся, пошел к выходу. Остановился у двери.

– Выйдешь… после меня. Минут через семь.

И ушел.

Я сидел на мокром полу. Вода хлестала в лицо. А в голове крутилась только одна мысль: «Что это было?».

Утро на «Милахе» началось с того, что Старпом влетел в блок с таким выражением лица, будто его лично обмазали космической смазкой и выставили на всеобщее обозрение.

– Что у вас тут, зверята, ночью произошло?! – рявкнул он, озираясь по сторонам. – Что за фестиваль? Почему новички до подъема ломятся ко мне в каюту, с соплями и слезами, что хотят жить хоть в лаборатории, хоть в реакторе, только не там, где Бийко?!

Я сидел на своей койке, сжимая руками разорванную робу. Плечо ныло от свежей метки. Старпом уперся взглядом.

– Ботан! У тебя есть претензии к руководству?

– Н-нет… – прошептал я, не поднимая головы.

– Ты уверен?! У тебя все в порядке? А то у нас тут целая эпическая сага разворачивается! Куча свидетелей. И на этот раз все всё знают и видели своими глазами!! С чего бы это?!

Старпом глянул на Бийко, который стоял у стены, абсолютно безучастный, точно вся эта суета его не касалась.

– А ты, Бийко, с каких пор начал метки ставить?! – Старпом закатил глаза. – Ты, что, ориентацию сменил? Или просто в конец оборзел?