Лариса Лазарова – Милаха, крысы и Тихий Пожиратель (страница 6)
Бийко не ответил. Просто пожал плечами.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – взревел Старпом. – Почему из «Волков» осталось двое, да и те в полудохлом состоянии?!
Бийко наконец поднял глаза.
– Не умели себя вести.
– А-А-А!!! – Старпом схватился за голову. – Да вы все тут рехнулись!
Он ткнул пальцем в сторону двери, где два оставшихся «Волка» – бледные, дрожащие – усердно вылизывали пятно у входа.
– Это что за цирк?!
– Убирают за собой. Обещали исправить, – равнодушно бросил Бийко.
Старпом замер.
– Охренеть.
Он провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя эту реальность.
– Ладно. Быстро собрались и пошли на работу! И если в ближайшее время хоть кто-нибудь пропадет, или кто-то начнет лизать чью-то дверь, или вдруг ни с того ни с сего найдет новую любовь и начнет метки ставить – отправитесь в карцер все, жабьи дети! На неделю! А там и до печи недалеко!
Огрызнулся на Бийко:
– А ты… Ты, дружок, совсем уже. Тебе лечиться надо. Хоть у Химик-Дока, хоть у звёзд в апреле.
Бийко усмехнулся.
– Как скажешь.
Старпом хмыкнул и понесся, но у самого выхода притормозил.
– А может, ты и прав. Сейчас тише будет. Мы тут все – крысы. Волкам здесь не место. А ты!! – И его палец обратился ко мне. – Я всегда знал, что такие – не к добру. Смотри у меня!
Вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Я сидел, не двигаясь. «Волки» продолжали лизать дверь. А Бийко…
Покопался в своей бездонной койке, выудил оттуда чистую робу. Кинул мне.
– Не сиди. Давай быстро. Работаем.
И вышел. Как ни в чем не бывало.
ГЛАВА 4. ЯБЛОКО.
Вечером блок опустел, лишь «Волки» скулили где-то у дверей. Я сидел на своей койке, сжимая в потных ладонях кусок дорогой бумаги.
Я видел её всего один раз, на сеансе связи. Маленькая квадратная женщина с кудрявой гривой седых волос, похожая на разгневанного тролля. Тогда Бийко стоял у терминала, сжав кулаки так, что металл протеза скрипел. А она кричала. Как всегда, что-то резкое. Он не отвечал. Просто потом выключил экран.
И вот теперь я рисовал, дрожащими руками смазывая линии. Не ту злую бабу с экрана, а другую – которая, наверное, была когда-то. На бумаге нечетко проступал портрет – женщина с тяжелым, как у Бийко, подбородком, но удивительно мягкими светлыми глазами.
Бумага была хорошая – я выдрал её из технического журнала Сиплого. Уголь украл у Крота. Сам не понимал, зачем это делаю. Моё плечо ныло, а в голове стояла каша. Она явилась мне сегодня, и теперь я трясущейся рукой выводил углём этот портрет.
Я знал, что это безумие. После душевой, после его зубов на моём плече, после этого взгляда, который прожигал меня насквозь – я лез туда, куда даже Мажор не совался.
Бийко вернулся поздно, когда в блоке уже все спали. Я не поднимал головы, но спиной почувствовал – это он. Тяжёлый, мокрый от ночной вахты, пропахший машинным маслом и какой-то химией. Кибер-рука скрипела. Видно, так и не починил после побоища. Он заметил меня с рисунком. Застыл.
– Что?
Голос был глухой, как стук сапога по металлическому полу.
Я протянул рисунок, стараясь не трястись. Он не взял. Смотрел так, будто я подсунул ему гранату без чеки.
– Я видел её на связи, – торопливо объяснил я. – Но тут… она другая. Добрая.
Тишина. Потом он схватил рисунок, я уже приготовился к оплеухе. Но Бийко просто разглядывал его, поворачивая к свету. Лицо было каменное. Внезапно он смял портрет в кулаке. Моё сердце упало куда-то в сапоги.
– Идиот, – сказал Бийко, но не бросил бумагу. Засунул её за пояс. – Cпать вали.
Утром я обнаружил на своей койке яблоко. Настоящее, красное, пахнущее чем-то невозможным в этой металлической пустыне.
– Это… мне?
Сгорбившись над разобранным протезом, Бийко даже не обернулся.
– Жри. Или подавись.
Я взял яблоко, вдохнул его запах. Оно было тёплое, будто его держали в ладони.
– Спасибо.
Он фыркнул. Когда Бийко вышел, я заметил: портрет был аккуратно расправлен и прикреплён над койкой, в самом дальнем углу.
Так и не откусил яблоко. Я его рисовал. Сначала карандашом, потом углем, украденным у Сиплого. Потом – красками, сделанными из растёртых таблеток и машинного масла.
Утро. Вот теперь откусил. Кислое. Лучшее, что ел на «Милахе». Как дома, почти.
ГЛАВА 5. ХРОНИКИ БОТАНА.
04:30 Космического стандарта. Пробуждение.
Будильник взрывается пронзительным визгом, точно кто-то режет металл прямо в ухе. Я подскакиваю, ударяюсь головой о низкий потолок койки-капсулы – звёзды вспыхивают перед глазами, но это лишь реакция усталого мозга. Первые лучи искусственного света бьют в глаза, точно иглы. Бийко уже нет. Он вообще не спит – или делает вид, что не спит. Но всегда бодр. Хорошо ему.
Капсула – металлический гроб размером два на метр. Стены испещрены царапинами: одни – от предыдущих жильцов, другие – мои. В углу, у потолочного вентиляционного люка, кто-то выцарапал дату и кривое лицо. Возможно, это был последний день кого-то из прежних обитателей. Воздух густой, пахнет потом, металлом и чем-то мерзким – как будто в системе рециркуляции застрял кусок разлагающейся органики.
Протез на правой ноге ноет тупой, назойливой болью – дешёвый агрегат «ОСИП-3» плохо переносит ночной холод. В тюремной больничке ставят только такие, финансирование не очень. Верхний сенсор давно треснул, и теперь каждый шаг сопровождается резкими, неожиданными уколами тока. Врач-надзиратель называл это «стимуляцией мышечной активности». Я называю это «ещё одним способом сделать жизнь невыносимой».
Сдергиваю крепления, сжимаю зубы, когда металлические скобы впиваются в плоть. На внутренней стороне бедра – багровый след от вчерашнего удара током. Кожа воспалённая, горячая на ощупь. Ещё неделя – и начнётся заражение. Но кого это волнует? Здесь люди умирают от менее серьёзных вещей каждый день.
Трусливая мысль: «Один день. Только один день».
Глупо.
Не один. Не два.
Сегодня боль была особенно острой. Возможно, из-за вчерашнего выхода в зону с повышенной радиацией. Или потому что «Милаха» снова меняла давление в отсеках ночью. А может, просто потому что этот проклятый корабль знает, как сделать моё пробуждение ещё более мучительным.
Приподнялся на локте, сгрёб ладонью влажные от пота волосы со лба. Пот стекает по спине липкими ручейками. В ушах ещё стоит гул вчерашней перебранки с Кротом, а на языке – привкус технического спирта и чего-то горького. Вчерашний «подарок» от Сиплого – бутылка с мутной жидкостью, которая, по его словам, «убьёт всё, включая совесть». Совесть не умерла, зато теперь во рту ощущение, будто я жевал внутренности двигателя.
Тянусь к трости – обломку трубы с обмотанной изолентой ручкой. Изолента когда-то была красной, теперь грязно-коричневая, липкая на ощупь. Под ней – выцарапанные зарубки. Шестьдесят три. Шестьдесят три дня с момента последней «переквалификации» – так здесь называют наказание за порчу имущества. В тот день сломал все, до чего дотронулся. Вдребезги. Старпом орал так, что думал – конец.
Первый шаг всегда самый болезненный.
Металл скрипит, датчики жгут кожу разрядами, наказывают за саму попытку движения. Где-то в глубине протеза что-то щёлкает – возможно, это ломается ещё одна деталь. Старпом предупреждал: «Ремонт только за счёт личного пайка». Значит, ещё месяц придётся голодать.
В углу койки валяются:
Пустой тюбик обезболивающего (украденного неделю назад, выдавленный дочиста). На этикетке ещё можно разобрать «Только для персонала». Последняя капля высохла три дня назад, но я всё равно храню тюбик – вдруг найду способ выжать ещё хоть что-то.
Карандаш из обломка антенны. Им я рисую карты кошмаров. Стена рядом с койкой покрыта странными узорами – это мои попытки нарисовать те видения, которые посещают после каждого выхода в «зону молчания». Круги, спирали, лица со слишком большими глазами. Иногда по утрам я нахожу новые рисунки, которые не помню, как рисовал.
Фантик от конфеты. Просто повезло! Настоящий сахар, а не синтетика. Он розовый, с потрёпанными краями. Я нашёл его вчера в кармане после смены. Возможно, его обронил кто-то из охранников. Я слизал с него остатки сладкого ещё вчера, но не могу заставить себя выбросить. В мире, где даже вода имеет привкус металла, такой кусочек прошлой жизни – настоящая драгоценность.
04:45. Умывальник.
Вода на «Милахе» вытекает ржаво-коричневыми струйками, оставляя на раковине красноватые подтёки. Она пахнет окисленным металлом и чем-то химически сладким – как будто в систему попали антифризные добавки. Я наклоняюсь, стараясь не смотреть на собственное отражение в потрескавшемся зеркале, но периферийным зрением ловлю взгляды остальных. Опять притащился последним .