Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 44)
И добавляет: «Поручаю Вам передать ему наши самые искренние, самые подлинные поздравления».
Но что-то в тоне её послания слегка настораживает. Подсознательное скрытое раздражение сквозит в строках, быть может, еле уловимая ревность. Ведь для неё все это не более чем «любовная болтовня», и чувства и слова первого русского поэта явно обветшали. Так ли полагала она на самом деле? Прежней богине, музе, поистине прекрасной и героической женщине не так легко уступать пьедестал. Пусть даже и не в реальной жизни – ведь судьба давно уже развела их пути. Да и разделяет её и Пушкина огромное пространство – чуть ли не вся Российская империя пролегла между ними.
Знать бы ей, что минет столетие, и учёные мужи, разбирая рабочие тетради поэта, вдруг объявят её, черноокую красавицу Марию Волконскую, «утаённой любовью», вдохновившей поэта на создание этого поэтического шедевра. Да и не только его. И в качестве самого весомого аргумента приведут пушкинские строки, обнаруженные в черновике «Полтавы», точнее, в посвящении поэмы: «Что ты единая святыня / Что без тебя мир / Сибири хладная пустыня…»
Да, есть прямая географическая отсылка – указание на Сибирь, куда вслед за мужем-декабристом Сергеем Волконским, сосланным на каторгу, отправилась и она. Не явное ли доказательство того, что и пушкинская поэма окрылена любовью к Марии Волконской? Явились и опровержения спорной версии: пустыня любая – аравийская или сибирская – всего лишь символ одиночества. Ведь когда-то и влюблённый Наполеон писал своей Жозефине: «Весь мир без тебя – пустыня».
…Ну а приверженцы старой школы пушкинистики напомнят о другой, самой первой поездке поэта на Кавказ, когда Мария, тогда ещё Раевская, дочь славного боевого генерала, была девственно очаровательным созданием. И Александр Пушкин долгие годы не мог забыть и её кудрявую головку, и прелестные ножки…
Бесспорно, эти строчки из черновых автографов того же стихотворения к юной Натали не имеют никакого отношения.
Но тогда и это признание не имеет прямого обращения к Марии Волконской. И так ли уж печалилось сердце поэта о той давней юношеской страсти?
Пожалуй, самую оригинальную версию выдвинул Юрий Тынянов: пушкинская элегия посвящена почтенной Екатерине Карамзиной, вдове великого историка, любовь к которой поэт, оказывается, утаивал всю свою жизнь.
Верное слово далось не сразу. Поэт подбирал ему замену: «любимые, знакомые»…
Какой ареал поиска! Это куда обширнее знаменитого «донжуанского списка» поэта! Ведь к «бесценным и любимым», а тем более к «знакомым» Александра Сергеевича можно отнести почти всех особ женского рода, встречавшихся на его жизненном пути!
Всем достанет места в волшебной стране воспоминаний – былые музы и соперницы мирно уживаются в ней: утончённая графиня Воронцова и крепостная Ольга Калашникова, «малютка» Оленина и покинувшая земную обитель экстравагантная Амалия Ризнич, искательница приключений Каролина Собаньская и преданная Анна Вульф…
Не прощание ли это с прежними богинями и с той из них, чьё имя утаено и чей образ всё ещё горит в сердце поэта? Но в нем, словно на пепелище былых страстей, уже властно пробивается новый росток. Всходит светлое имя – Натали. Да, все они, «бесценные созданья», были, но она одна есть.
Пушкин – самый строгий и беспощадный собственный цензор. Первоначальные наброски, эти вулканические выбросы чувств и эмоций, словно убираются им в глубины памяти. И прекрасные стихи, составившие бы честь любому поэту, так и останутся в черновых рукописях, доступных одним дотошным исследователям. Отныне бесценное право на жизнь даровано только восьми строфам. И в каждой – Её незримый образ.
Восемь оставленных строк. Но и они – всего лишь приближение к авторскому замыслу, последняя ступень к совершенству. Еще несколько штрихов мастера:
На том же листке поэт вдруг ставит отточие и, словно задумавшись, рисует ангела. Но ангел вполне земной – он не витает в облаках, а ступает по тверди.
Спустился ли он с небес на грешную землю? Небесное ли то создание или юная дева с трогательными карнавальными крылышками, стройная, с модной, вполне светской прической, «глаза и кудри опустив», в бальных туфельках со скрещенными тесемками робко делает шаг? Куда? Что влечет её? На одном уровне с её башмачками, с той условной «землёй», размашисто выведена надпись на французском «Pouchkine». Пушкина… Как неожиданно… Кто она?
Ну да, конечно же, совсем недавно, всего год назад, Пушкин чертил на рукописях анаграммы другого имени – Аннет Олениной. Но Анне Алексеевне не довелось сменить свою девичью фамилию и гордо именоваться госпожой Пушкиной. А в мае 1829 года лишь одна юная особа имела все права в недалёком будущем называться именно так.
Странно, никто из исследователей не связал нарисованного Пушкиным ангела с подписью самого поэта. И не логично ли тогда предположить, что и пушкинский рисунок вовсе не абстрактен. Стоит лишь пристальней вглядеться в него – и увидеть милый знакомый профиль, чуть заостренный характерный «гончаровский» подбородок, грациозно наклоненную головку, довольно высокую фигуру, и даже разглядеть очерченную, отнюдь не маленькую, не «оленинскую» ножку. И вспомнить строки из письма поэта, отправленного матери невесты – его признание в том, что, уезжая на Кавказ, он увозит «в глубине своей души» «образ небесного существа», обязанного ей жизнью, вспомнить, что поэт любил называть свою Наташу ангелом и целовать в письмах к невесте кончики ее воображаемых крыльев. И, как знать, не имел ли ангел, «запечатлённый» поэтом на рукописной странице, земного имени – Наталия?
Пушкин обычно не подписывал своих рисунков – они рождались, как и стихи, безудержно и вдохновенно. Графические наброски и строки в рабочих тетрадях поэта – неделимое действо, великое таинство творчества. Сколько еще осталось неразгаданных пушкинских рисунков – почти столько же предположений и версий, кто из бесчисленных знакомцев поэта удостоился высокой чести быть запечатленным его быстрым пером!
Как разгадать сокровенные мысли русского гения, движения его души?
Но на этой рукописной странице есть подпись. И поэтические строки, и зримый образ избранницы, и мечты, и потаенные надежды – все словно вобрал в себя старинный лист.
…Натали еще только делает шаг навстречу судьбе. Первый, жертвенный. Пушкин его уже сделал.
«Где мирный ангел обитал»
Наталия Николаевна Пушкина, во втором браке Ланская, урождённая Гончарова (1812–1863)
У ночи много звёзд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Пушкин приехал
Каким необычным был для Пушкина год 1828-й от Рождества Христова! Сколь много вместил он в себя любви и творческих озарений, отчаяния и призрачных надежд на счастье. А начинался он под знаком любви к Аннет Олениной. Уже произнесено заветное «моя»: «Глаза Олениной моей!»
В честь её слагались будущие шедевры пушкинской лирики, на рукописных страницах мелькали то ее головка с ниспадавшими локонами, то перевитые лентами маленькие ножки в бальных туфельках.
Нет, не судьба… Крушение надежд, мечтаний. Гостеприимное оленинское Приютино не стало родным для поэта. «Я пустился в свет, потому что бесприютен». И вновь мучительные подспудные поиски своего Дома, желание жить и «познать счастье».
Из двадцать первого столетия, как из космической выси, легко созерцать и оценивать чьи-то далекие чужие жизни, их причудливую вязь во времени и пространстве.
Итак, декабрь 1828 года. Предновогодняя Москва полнится слухами – Пушкин приехал! Приехал так нежданно, что никого из друзей не успел (или не захотел?) оповестить.
«Декабрь. 6… Приехал в Москву Пушкин», – записывает в дневник знакомец поэта историк Михаил Погодин.
А следом – ещё одна временная зарубка: 12 декабря. Князь Пётр Вяземский сообщает жене: «Здесь Александр Пушкин; я его совсем не ожидал. Он привез славную поэму “Мазепа”, но не Байроновского, а своего. Приехал он недели на три, как сказывает, еще ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись…»
Пушкин прибыл в Первопрестольную из Тверской губернии, из Малинников, столь милых его сердцу «Вульфовых поместий». Ему так не терпится показать друзьям новую поэму. Написана она была еще осенью, написана на едином дыхании, в те счастливейшие мгновения, когда под напором поэтических строк рушатся незримые плотины и стихи текут мощно и вольно. «Сильные характеры и глубокая трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, – вот что увлекло меня, – признавался сам поэт. – “Полтаву” написал я в несколько дней; далее не мог бы ею заниматься и бросил бы все».