Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 43)
«В прошлый раз я забыла, что отложила до воскресенья удовольствие видеть вас. Я упустила из виду, что должна буду начать этот день с мессы, а затем мне придётся заняться визитами и деловыми разъездами. Я в отчаянии, так как это задержит до завтрашнего вечера удовольствие вас видеть и послушать вас. Надеюсь, что вы не забудете о вечере в понедельник и будете слишком досадовать за мою докучливость, во внимание ко всему тому восхищению, которое я к вам чувствую.
К. С.
Господину Александру Пушкину Воскресенье утром»
(Черновик неоконченного письма)
«Вы смеётесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания (надежда на свидание с вами сегодня разбудила меня) итак, я увижу вас только завтра – пусть так. Между тем я могу думать только о вас.
Хотя видеть и слышать вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам. В вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки.
Вы – демон, то есть
В последний раз вы говорили о прошлом жестоко. Вы сказали мне то, чему я старался не верить… в течение целых 7 лет. Зачем. [Хотели ли вы отомстить…]
Счастье так мало создано для меня, что я не признал его, когда оно было передо мной – Не говорите же мне больше о нем ради Христа. – [Вы заставляете меня испытывать ярость] – В угрызениях совести, если бы я мог ощутить испытывать их – в угрызениях совести было бы какое-то наслаждение – а – подобного рода сожаление вызывает в душе лишь яростные и богохульные мысли.
Дорогая Элленора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающем мне и мои жгучие чтения моих юных лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть.
Дорогая Элленора, вы знаете, что всегда я испытывал на себе ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал всё, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, так же как и всё, что в нём есть самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность очень нежная, очень искренняя, и немного робости, которую я не могу побороть.
Я прекрасно знаю, что вы подумаете, если когда-нибудь это прочтете – как он неловок – он стыдится прошлого – вот и всё. Он заслуживает, чтобы я снова посмеялась над ним – (он полон самомнения, как его повелитель Сатана). Неправда ли.
Однако, взявшись за перо, я хотел о чем-то просить вас – уж не помню о чём – ах, да – о дружбе – (то есть о близости, о доверии) уж не знаю о чем, ах, эта просьба очень банальна, очень – как если бы нищий попросил бы хлеба – но дело в том, что мне необходима ваша близость мне кажется это впервые).
А вы, между тем, по-прежнему прекрасны, также как в день переправы или же на крестинах, когда ваши (влажные) пальцы коснулись моего лба – Это прикосновение чувствуется мною до сих пор – прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика – Но вы увянете, эта красота когда-нибудь покатится вниз как лавина – [Когда её не станет, мир потеряет] Ваша душа некоторое время ещё продержится среди стольких опавших прелестей – а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, её боязливая рабыня не встретит ее в беспредельной вечности —
[Но ваша душа] но что такое душа [без вашего взгляда]. У неё нет ни взора ни мелодии – мелодия быть может —»
Накануне, в воскресенье второго февраля 1830 года, Пушкин получил записку от Каролины Собаньской, где та в изысканных выражениях сообщала, что его визит к ней откладывается. Встреча состоялась в салоне красавицы вечером в понедельник. Вероятно, последняя…
Великий провидец Пушкин. Ведь те ответные строки пишет он за семь лет, как сам навеки упокоится в Святых Горах, под покровом древнего Успенского монастыря. Как милосердно порой грядущее скрывает ужасные свои тайны! И раздумья поэта о «беспредельной вечности» и человеческой душе полнятся иным сакральным смыслом.
Всё же он не ошибся, полагая, что у души может быть мелодия, – мысль крамольная по христианским канонам. Но вот почти третье столетие, не прерываясь, льётся та божественная пушкинская музыка, мелодия его души.
Но и любовь, по Пушкину, – тоже мелодия.
«Образ тайный»
В мае 1829-го, в предгорьях Северного Кавказа, в Георгиевске, всего за несколько дней до своего тридцатилетия, Александр Пушкин написал строки, которым в грядущем, как и их творцу, суждено будет обрести бессмертие:
Кому посвящена эта божественная элегия, музыкой льющиеся стихи?
«Тобой, одной тобой». Каким бесспорным кажется ответ! Конечно же, юной невесте поэта, оставленной в Москве.
Натали… Невеста ли? Как мучительна неопределённость! Горькое и сладостное чувство одновременно. Отказано в её руке под благовидным предлогом – слишком молода – и одновременно подарена слабая надежда. Неудавшееся сватовство. Душевное потрясение поэта так велико, что ни на день, ни на час он уже не может оставаться в Москве! Все решилось будто само собой первого мая. Получив от свата Толстого ответ, Пушкин не медлил: в ту же ночь дорожная коляска выехала за городскую заставу, и московские купола и колокольни растаяли в предрассветной мгле.
Путь Пушкина лежал на Кавказ, куда он не мог попасть как верный подданный, посылая письма генералу Бенкендорфу и испрашивая разрешения у своего венценосного цензора стать «свидетелем войны». А тут, словно свыше, пришло решение: Кавказ как спасение от душевной муки, Кавказ как самое горячее место империи, где в схватках с воинственными горцами вершилась на глазах история России.
Можно ослушаться царя, можно самовольно умчаться из Москвы и даже из России. Но не уехать и не убежать от нее – образ юной Натали, такой далекой и недоступной, невозможно изгнать из памяти. Он уже властно вторгся в его жизнь. И противиться тому невозможно.
…Строки, родившиеся в предгорьях Северного Кавказа, увидели свет в Петербурге в 1830 году. И друзья Пушкина, читая «На холмах Грузии» в альманахе «Северные цветы», полагали, что сей драгоценный поэтический подарок предназначен его невесте. Верно, и Натали, повторяя вслух, словно признание, эти чудные строки, втайне испытывала минуты великого душевного торжества. И не в эти ли счастливейшие мгновения ее жизни в сердце робкой красавицы, почти еще девочки, просыпалась любовь?..
Неслучайно ведь острая на язычок фрейлина Александра Россет, не питавшая особых чувств к юной супруге поэта, насмешливо замечала, что та любит лишь стихи мужа, посвященные ей. И в том, что среди этих неназванных поэтических посвящений, ведомых лишь одной Натали, были и «На холмах Грузии», тайной не считалось.
Итак, вне сомнений – стихи, написанные Пушкиным на Кавказе, адресованы невесте. Княгиня Вера Вяземская посылает их летом 1830-го Марии Волконской в далекую сибирскую ссылку. Вместе с номерами «Литературной газеты». Княгиня, добрый друг Пушкина и поверенная многих его сердечных тайн (ведь стихи он переписал для нее и, видимо, по ее же просьбе, когда в начале июня гостил у Вяземских в Остафьеве), считает нужным пояснить, что новое творение автор посвятил своей невесте Натали Гончаровой.
Имя московской красавицы тогда, как и все перипетии сватовства и женитьбы Пушкина, у всех на устах и вызывают живейший интерес как в солнечном Риме, так и в Петровском Заводе, в промерзлой Сибири.
Мария Николаевна не замедлила откликнуться: она, конечно же, благодарна приятельнице за дружескую память и за присланные ей стихи «На холмах Грузии», которые она уже сообщила друзьям, и, подобно строгой критикессе, проводит их литературный анализ.
«В двух первых стихах поэт пробует голос; звуки, извлекаемые им, весьма гармоничны, нет сомнения, но в них нет ни связи, ни соответствия с дальнейшими мыслями нашего великого поэта, и, судя по тому, что вы мне сообщаете о той, кто вдохновляет его, мысли и свежи и привлекательны, – пишет княгиня Волконская. – Но конец… это конец старого французского мадригала, это любовная болтовня, которая так приятна нам потому, что доказывает нам, насколько поэт увлечен своей невестой, а это для нас залог ожидающего его счастливого будущего».