Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 29)
Своеобразный кодекс старой девы, изложенный двадцатилетней барышней. Какая меткость и острота суждений! И какая самоирония – качество, столь редкое для женщин! И что за бойкое перо! Но как боялась Катенька подобной судьбы!
«На мой взгляд, нет ничего более отвратительного, чем старая дева – этот бич человеческого рода…» И сколько горечи в её словах!
Размышляла о том же и соперница Катеньки. Правда, двадцать лет спустя…
«В конце концов можно быть счастливой, оставшись в девушках, хотя я в это не верю. Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли и так ли они счастливы, как кажется…»
Как сходны их суждения! И обе они, по счастью, избежали этой так страшившей их участи.
«Герострат» Николаевич Наумов
И всё-таки как странно – красавица, умница, Екатерина Ушакова долгие годы оставалась в старых девах. Что тому причиной? Не было равного Пушкину? Быть почти невестой гения и вдруг разом потерять его любовь…
«Говоря о Москве, нельзя умолчать о первой её красе – о девицах; искони ими она богата и славится, – записал в декабре 1836-го Алексей Вульф. – Одну из этих пресловутых (Екатерина Ушакова), знакомую мне понаслышке много уже лет по дружбе с Пушкиным, Александром. Этот тип московских девушек был со мною чрезвычайно любезен так, как будто бы мы уже знали друг друга с тех пор, как друг о друге слышали; обо мне, однако, слухи дошли до нее, вероятно, не так давно, как я об ней слыхал».
По счастью, Екатерина избежала так страшившей её горькой участи. Вышла замуж поздно, после рокового 1837-го. Год свадьбы неизвестен – во всяком случае, ей было уже под тридцать. Классическая «перезревшая» невеста. Её суженым стал вдовец, прапорщик лейб-гвардии Измайловского полка, впоследствии коллежский советник Дмитрий Николаевич Наумов. Жених, а потом и супруг Екатерины Николаевны вошёл в историю пушкинистики своим «подвигом» Герострата. Именно он в первый год женитьбы (по другим сведениям – до свадьбы) потребовал уничтожить два девичьих альбома невесты с драгоценными рисунками и посвящениями поэта. Однажды в приступе ревности Наумов изломал и её золотой браслет с зелёной яшмой – подарок Пушкина (видимо, привезенный им из арзрумского похода – по золоту шла надпись на турецком). Екатерина Николаевна носила любимый ею браслет на левой руке, между локтем и плечом, там, где он был сокрыт пышным рукавом платья. (Из золота ревнивец-муж распорядился сделать лорнет, а яшму отдал тестю.) Будто вместе с былыми свидетельствами любви могла кануть в Лету и сама любовь…
Гораздо позже и сама Екатерина Николаевна почти повторила безумный поступок своего супруга. В преклонном возрасте, незадолго до кончины, велела дочери принести заветную шкатулку, где долгие годы хранила письма Пушкина (все же утаила их от супруга!), и сжечь их. И как ни умоляла её дочь оставить как память эти бесценные листки, она упрямо повторяла: «Мы любили друг друга горячо, это была наша сердечная тайна, пусть она и умрёт с нами».
В пушкинский музей на Пречистенке в дар правнучкой Екатерины Николаевны передана шкатулка из московского дома Ушаковых. Быть может, в этой шкатулке, датированной первой четвертью XIX века, и хранились пушкинские письма?
Непостижимо – казалось бы, делалось всё, чтобы эта тайна ушла в небытие. Но она вовсе не хотела умирать, упрямо пробиваясь тонкими ростками через толщу столетий.
Есть некая удивительная закономерность: необычные находки будто сами собой свершаются к юбилейным датам. Так, в 1937-м, в столетнюю годовщину гибели поэта, пушкинисту С.Д. Коцюбинскому удалось разыскать в Крыму архив Ивана Николаевича Ушакова. И обнаружен он был в то самое время, когда вот-вот мог исчезнуть без следа. В числе рукописных документов хранились и адресованные старшему брату Ивану письма сестер Екатерины и Елизаветы.
Судьба ушаковского собрания непроста. По смерти Ивана Ушакова все семейные бумаги перешли к младшему брату Владимиру, а после его кончины в 1878 году – к сыну Григорию. (Владимир Ушаков, отец Григория, женился на крепостной – поступок по тем временам более чем смелый!) В свою очередь, его наследник – Николай Григорьевич Ушаков, внучатый племянник сестер, и стал хранителем семейных бумаг. Жил он в 1930-х годах в Симферополе и занимал скромную должность счетовода. К фамильному архиву относился весьма ревностно, благоговел перед семейными реликвиями, но отказывался показывать их кому-либо. И даже, когда просьбы нетерпеливых пушкинистов стали походить на требования, пообещал сжечь (фамильная черта!) все бумаги. Понять Николая Григорьевича можно – в те годы принадлежность к дворянскому роду отнюдь не приветствовалось: из солнечного Крыма легко можно было угодить в Заполярье или на Колыму.
Однако Коцюбинскому путём сложнейших, подчас курьезных переговоров удалось убедить владельца архива передать семейные бумаги в государственный фонд. Найденный архив был приобретен дворцом-музеем в Алупке, там и хранился. Так счастливо были спасены старые письма, словно наполненные живыми голосами.
«Барышня с Пресни»
«В Москве новостям и сплетням нет конца, она только этим и существует, не знаю, куда бы я бежала из неё и верно бы не полюбопытничала, как Лотова жена. Скажу тебе про нашего самодержавного поэта, что он влюблен (наверное, притворяется по привычке) без памяти в Гончарову меньшую. Здесь говорят, что он женится, другие даже, что женат. Но он сегодня обедал у нас, и кажется, что не имеет сего благого намерения, mais on ne peut répondre de rien (но нельзя отвечать ни за что –
Его брат Лев приехал с Кавказа и был у нас, он очень мил и любезен и кампанию сделал отлично, весь в крестах. Вот его bon mot (острота –
Под посланием её подпись: «Барышня с Пресни».
В скорую свадьбу поэта не верила, пожалуй, лишь одна Екатерина. Не хотела верить. И как всё изменилось для нее за один, казалось бы, месяц. Ведь еще в марте все было по-иному. В свете судачили о скорой свадьбе Пушкина, называя невестой именно её. А князь Вяземский вполне серьёзно уверял, что «из несбыточных дел это еще самое сбыточное».
И как быстро наметился перелом – светская молва словно точнейший барометр. Уже в апреле князь Пётр делится с женой радостной новостью: на обеде у Сергея Львовича, отца поэта, пили за здоровье Пушкина-жениха!
А вот и дядюшка Василий Львович сообщает Вяземскому о грядущей свадьбе: «Александр женится. Он околдован, очарован, огончарован. Невеста его, сказывают, милая и прекрасная. Эта свадьба меня радует и должна утешить брата моего и невестку».
…И не дано было знать пресненской барышне Катеньке Ушаковой, что тем же числом, что и ее письмо к брату, было помечено и жизненно важное для Пушкина послание.
Письмо шефа корпуса жандармов и начальника III Отделения Его Императорского Величества канцелярии Александра Христофоровича Бенкендорфа с известием, что император благосклонно отнесся к «предстоящей женитьбе» поэта на Натали Гончаровой и уверением, что «никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь… надзор» за ним, прежде всего предназначалось будущей тёще, «маминьке Карса», опасавшейся за политическую благонадежность жениха своей Ташеньки. И надо полагать, было незамедлительно ей представлено.
Преград для свадьбы больше не существовало. Словно прорвалась некая плотина, и события понеслись стремительным потоком.
В начале апреля 1830 года поэт вновь делает предложение, и оно принято!
«Я был счастлив, счастлив совершенно, а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?»
«Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей… Я женюсь, т. е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.
Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии – я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих – а где мне взять его…
Отец невесты моей ласково звал меня к себе… Нет сомнения, предложение мое принято. Надинька, мой ангел, – она моя!..
Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями… У матери глаза были красны. Позвали Надиньку – она вошла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образа Николая Чудотворца и Казанской Богоматери. Нас благословили. Надинька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревне – и я жених.
Итак, уж это не тайна двух сердец».
(Именно Натали сохранила этот исповедальный пушкинский набросок.)