Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 27)
Золотой блеск литературы ХIХ столетия почти затмил одно из ее потаенных богатств – эпистолярное наследие. Жанр, зачастую безыскусный и не предназначенный для чужих глаз, а оттого – искренний и трепетный. Старые письма – самые беспристрастные документы эпохи. Эти пожелтевшие хрупкие листки обладают необычайной силой – с легкостью пробивать тяжкие пласты столетий: напрямую, безо всяких толкователей и посредников, обращаться к человеческим сердцам.
«По приезде я нашла большую перемену в Катюше, она ни о чем другом не может говорить, кроме как о Пушкине и о его сочинениях. Она их знает все наизусть, прямо совсем рехнулась. Я не знаю, откуда в ней такая перемена. В эту самую минуту, пока я вам пишу, она громко читает “Кавказского пленника” и не дает мне сосредоточиться…»
На листе – надпись на французском: «1827 года мая 26». Памятный для Екатерины день – рождение Пушкина.
«Он уехал в Петербург, – может быть, он забудет меня, но нет, нет, будем верить, будем надеяться, что он вернется обязательно…
Город опустел, ужасная тоска (любимое слово Пушкина). До свидания, дорогой брат, остаюсь твоя Катичка, а кое для кого ангел».
В мае, перед отъездом в Петербург, Пушкин заглянул к Ушаковым и на прощанье записал эти стихи в альбом Катеньке. Просто до обыденности: уехал и забыл. Вот уж поистине:
Да, поэт пережил новую страсть, хоть и скоротечную, вспыхнувшую в нем с необычайной силой, к милой Аннет Олениной. Чуть было не ставшей его супругой. Но и в её глазах Пушкину виделась та же поэтическая томность, что прежде – у «ангела» Катеньки:
Были и другие «петербургские» увлечения, не столь, правда, яркие и сильные: и Аграфена Закревская, «беззаконная комета», и роскошная, полная неги красавица-полька Елена Завадовская…
А для Екатерины Ушаковой эти полтора года разлуки обратились вечностью. Не зря близкие называли её Сильфидой, прорицательницей – за особый, редкий дар ясновидения.
И всё же Пушкин вернулся в Москву. Вернулся только в декабре 1828-го. Словно для того, чтобы в канун новогодия встретить на рождественском балу юную Натали и в январе вновь исчезнуть из столицы. Лишь в марте 1829-го поэт появляется в Первопрестольной. Невероятная весть – его Ушакова помолвлена!
И вот здесь, быть может, единственный раз в жизни Пушкин предпринял несвойственные ему действия: собрал «компромат» на своего соперника и предоставил его батюшке невесты – Николаю Васильевичу Ушакову.
Претендент на руку и сердце Катеньки – князь Александр Долгоруков, закаленный в жарких схватках войны 1812 года, а в ту пору – адъютант военного министра Горчакова, был на пятнадцать лет старше невесты. Числил себя писателем и даже поэтом, – позднее он издаст сборник сочинений в прозе и стихах.
«Старшая Ушакова идёт, говорят, замуж за Долгорукова… Однако помолвка еще не объявлена».
Свадьба Катеньки считалась делом почти решённым – Василий Львович, дядюшка поэта, был в курсе всех московских судьбоносных событий.
И однажды в его доме на Старой Басманной за праздничным столом собрались в одночасье все участники классического «треугольника».
«Мы вчера ужинали у Василия Львовича с Ушаковыми, пресненскими красавицами, но не подумай, что это был ужин для помолвки Александра. Он хотя и влюбляется на старые дрожжи, но тут сидит Долгорукий горчаковский и дело на свадьбу похоже…»
«Вот тебе новость. Кн. Долгорукой не женится на Ушаковой. Ему отказали; но причины отказа мне не совсем известны. Говорят, будто отец Ушаков кое-что узнал о нём невыгодное. Невеста и бывший жених в горе… Жаль бедной девицы и жаль, что родители её поступили в сем случае неосторожно и позволили дочери обходиться с женихом слишком ласково».
Какие сведения раздобыл Пушкин, порочащие достоинство и честь жениха, история умалчивает, но поэт достиг желаемого – в руке Екатерины князю было отказано. Можно было спокойно вздохнуть… и продолжить как ни в чем не бывало посещения ушаковского дома на Пресне. Иногда до трёх раз в день! Вновь возобновились игривые ухаживания (в том числе и за младшей, Елизаветой), дружеская пикировка, рисунки в альбомах сестёр, памятные подарки. Екатерине, накануне её дня рождения (третьего апреля 1829 года ей исполнялось двадцать лет) поэт преподносит только что увидевшую свет его новую поэму «Полтава». Подписывает: «Екатерине Николаевне Ушаковой от Пушкина». Ставит дату – «1 апреля» – и подчеркивает её, надо полагать, отнюдь не случайно.
В тот же первоапрельский день, день веселья и розыгрышей, поэт запечатлел на альбомной странице Катеньку в полный рост, с обернутым вкруг шеи длинным шарфом (видимо, Екатерина Николаевна к шарфам питала особое пристрастие), с лорнеткой в руке. И снабдил рисунок поэтической строчкой: «Трудясь над образом прелестной У<шаковой>…» Возможно, трудились над портретом сообща и Екатерина, и Пушкин – слишком характерны оба рисовальщика.
Всё было почти так же, как и той прежней счастливой весной. Казалось, мир и покой вновь воцарились в растревоженной душе Катеньки. Но испытания для нее только начинались, и не дано было юной Сивилле предсказать ход дальнейших событий…
Почти одновременно – в тот же месяц и в тот же год! – Пушкин переступил заветный порог дома на Большой Никитской. Но какие удивительные превращения происходят вдруг с самим поэтом: остроумный, веселый, непринужденный – в семействе Ушаковых; робкий, даже застенчивый – в гостях у Гончаровых!
Штурм неприступной крепости
Две избранницы, две очаровательные московские барышни непостижимым образом (и довольно долго!) сосуществуют в сердце поэта. Но мира быть не могло. Сёстры Ушаковы – против сестёр Гончаровых, вернее, против одной, младшей Наталии. Война была объявлена.
Свидетелем тех давних баталий стал альбом Елизаветы Ушаковой, счастливо сохранившийся до наших дней. О его значимости судили уже приятели поэта. «Альбом, в котором заключаются стихи Пушкина, есть драгоценность, и он же должен быть сохранен, как памятник того золотого времени, когда у девиц были альбомы», – полагал поэт Николай Языков ещё в 1846 году. Да и остроумец дядюшка Василий Львович именовал альбом «памятником души». Лёгкая салонная игра свершила, казалось бы, невозможное: светская беседа, что давным-давно звучала в гостиной, застыла на альбомных страницах…
Каким только нападкам не подвергалась бедная Натали, как только не высмеивали её сестрицы Ушаковы, дав волю своим злым язычкам! Один из рисунков в альбоме (кто был его автором – Катерина или Лиза, уже не узнать) запечатлел Натали в весьма комичном виде: с носовым платочком в руке, в каких-то несуразных туфлях, стоящей в луже слёз. Рисунок сопровождался целым «монологом» от имени плачущей «героини»:
«Как вы жестоки. Мне в едаких башмаках нельзя ходить, они мне слишком узки, жмут ноги. Мозоли будут».
Намёк более чем прозрачный: туфельки малы, и Золушке не бывать принцессой. Сестры подсмеивались над Натали вовсе не дружески – нужно же было найти хоть один изъян в «первой московской красавице». И удар был направлен с меткостью снайпера – в самую чувствительную, болевую точку поэта, известного своей слабостью к маленькой женской ножке.
Небольшое отступление. Свадебные туфельки Натали хранятся ныне в Петербурге, в доме на Мойке. На их узеньких следах различима цифра «4», что соответствует современному тридцать седьмому размеру. И, бесспорно, ножка юной красавицы полностью гармонировала с её, по тем временам высоким, ростом!
На рисунке изображены и тянущиеся к Натали руки с длинными хищными ногтями (известна любовь Александра Сергеевича к длинным ногтям). В левой руке, с тщательно выписанным огромным перстнем («визиткой» поэта!) – письмо барышне. Под рисунком надпись: «Карс! Карс, брать, брать, Карс!»
Предание, сохраненное в семье Ушаковых, объясняет, почему Пушкин так шутливо называл Натали, представлявшейся ему столь же неприступной, как и турецкая крепость Карс. Но в этом прозвище заключалась и надежда – ведь крепость несколько раз бралась русскими войсками, и в последний раз незадолго до описываемых событий – в 1828 году. Кстати, любопытный исторический факт – в России была выбита медаль «На взятие Карса»!
И у самого поэта еще свежи были воспоминания, когда в июне 1829-го во время своего путешествия в Арзрум ему довелось-таки добраться до Карса.
Пушкин торопится в Карс, мысль, что русская армия уже выступила из Карса, заставляет поэта спешить. «До Карса оставалось мне ещё 75 вёрст», – отметит он. Не странно ли, что спустя год Пушкин обозначит именно эту памятную для него цифру в письме к невесте, – кою сравнивали с неприступной крепостью Карс: «Я в 75 верстах от вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней»?!