Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 24)

Она собиралась выбрать его на один из танцев. Она тоже хотела отличить знаменитого поэта. Боязнь быть высмеянной им заставила её опустить глаза и покраснеть, когда она подходила к нему. Небрежность, с которой он у неё спросил, где её место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять её за простушку, оскорбляло её, но она кратко ответила: «Да, мсье», – и за весь вечер не решилась ни разу выбрать его. Но настал его черед, он должен был делать фигуру, и она увидела, как он направился к ней. Она подала руку, отвернув голову и улыбаясь, ибо это была честь, которой все завидовали.

………………………….

Я хотела писать роман, но это мне наскучило, я лучше это оставлю и просто буду вести мой Журнал.

Я перечитала своё описание Пушкина и очень довольна тем, как я его обрисовала. Его можно узнать среди тысячи.

Но продолжим мой драгоценный Журнал.) (фр.)

13 Août.

<Понедельник> (13 августа) <1828>

В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! Боже, как я стара, но что же делать. У нас было много гостей, мы играли в барры, разбегались и после много пели. Пушкин или Red Rover[9], как я прозвала его, был по обыкновению у нас. Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности. <…>

<Среда> 19 Сентября. <1828>

Что Анета, что с тобою? Всё один ответ, Я грущу, но слёз уж нет.

Но об чем? Об неизвестности. Будущее всё меня невольно мучит. Быть может быть замужем и – <быть> нещастной. О, Боже, Боже мой! Но всё скажу из глубины души: Да будет воля Твоя! Мы едем зимой в Москву к Вариньке, я и радуюсь и грущу, потому что последнее привычное чувство души моей… <…>

5-го Сентября Маминькины имянины. Неделю перед тем мы ездили в Марьино. Там провели мы 3 дня довольно весело. Мы ездили верхом, филозофствовали с Ольгой и наконец воротились домой. <…>

За обедом приезжает Голицын, потом и Пушкин. Как скоро кончили обед, Маминьку уводят в гостиную и садятся играть в карты. А я и актеры идем все приготовливать, через два часа все-все готово. Занавесь поставлена, и начинается шарада прологом. Я одна сижу на сцене! Как бьётся у меня сердце. <…>

<Пятница> 21 Сентября <1828>

<…>

У нас (с Алексеем Чичуриным, одним из поклонников Анны. – Л.Ч.) пошла переписка на маленьком кусочке бумажки. В последний раз, как он здесь был, он выпросил у меня стихи Пушкина на мои глаза. Я ему их списала и имела неблагоразумие написать свою фамилию, также списала стихи Вяземскаго и Козлова, и Пушкина. Я написала ему на бумажке просьбу, чтоб он вытер имя мое, и, когда спросила, сделает ли он это, он сказал: “Неужели думаете, что не исполню Вашего малейшого желания”. Я извинилась тем, что боюсь, чтоб они не попали в чужие руки: “Ах, Боже мой, я это очень понимаю и исполню”. <…>

25 <сентября 1828> вт<орник>

<…>

Вечером мы играли в разные игры, все дамы уехали. Потом молодежь делали разные typ de passe-passe (фокусы) и очень поздно разъехались. Прощаясь, Пушкин сказал мне, <что он должен уехать в свои имения, если только ему достанет решимости – добавил он с чувством. В то время, как в зале шли приготовления, я напомнила Сержу Гол<ицыну> его обещание рассказать мне о некоторых вещах. Поломавшись, он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять своего поведения, укорял маменьку за суровость, с которой она обращалась с ним, сказав, что таким средством его не образумить. Когда я ему рассказала о дерзости, с которой Штерич разговаривал со мной у графини Кутайсовой о любви Пушкина, он объявил, что тоже отчитал его, сказав, что это не его дело, и что я очень хорошо ему ответила. А когда я выразила ему свое возмущение высказываниями Пушкина на мой счет, он мне возразил: “По-вашему, он говорил: “Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой уж я слажу”, – не так ли? Но вить это при мне было, и не так сказано, но вить я знаю, кто вам сказал и зачем. Вам сказала Вар<вара> Д<митриевна>”. И тут я подумала, что у него такие же веские доводы, как и у меня, и умолкла> (фр.) <…>

Что-то будет со мною в эту зиму, не знаю, а дорого бы дала знать, чем моя девственная карьера кончится. УВИДИМ».

Заветному дневнику поверяет Анна свои тревоги и надежды: «Сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям, да и немного надоела им. Пора, пора мне со двора, хотя и это будет ужасно. Оставив дом, где была счастлива столько времени, я войду в ужасное достоинство жены!»

Особенно волнуют её возможные измены будущего супруга: «…Как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нет, никогда!»

Вот он, «милый идеал»! Словно заговорила пушкинская Татьяна…

Увы! Язык любви болтливый, Язык неполный и простой, Своею прозой нерадивой Тебе докучен, ангел мой. Но сладок уху милой девы Честолюбивый Аполлон. Ей милы мерные напевы, Ей сладок рифмы гордый звон. Тебя страшит любви признанье, Письмо любви ты разорвешь, Но стихотворное посланье С улыбкой нежною прочтешь. Благословен же будь отныне Судьбою вверенный мне дар. Доселе в жизненной пустыне, Во мне питая сердца жар, Мне навлекал одно гоненье, Иль лицемерную хулу, Иль клевету, иль заточенье, И редко хладную хвалу.

1828

То Dawe, ESQr.

Зачем твой дивный карандаш Рисует мой арапский профиль? Хоть ты векам его предашь, Его освищет Мефистофель. Рисуй Олениной черты. В жару сердечных вдохновений Лишь юности и красоты Поклонником быть должен гений.

1828

В рукописи пометка Пушкина: «9 мая 1828 Море Ол, Дау».

Ты и вы

Пустое вы сердечным ты Она обмолвясь заменила, И все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. Пред ней задумчиво стою; Свести очей с неё нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!