Лариса Черкашина – Богини Пушкина. От «златой весны» до «поздней осени» (страница 23)

Я уже писала к тётушке, и вот послание, которое сочинила ей.

Искавши в мире идеала И не нашед его, Анета щастия искала В средине сердца своего. Все в 20 лет ей надоело: Веселье, балы и пиры. Младое шастье улетело, И Юности прекрасные дары Как призрак милой исчезают И скоро, скоро пропадают. Ещё 5 лет Анета прожила, Настали годы и разсудка, Почти и молодость прошла, Ведь 25 – не шутка. Уж образ милой, молодой Всё понемножку изчезает, Супруг не идеальной, а простой Его всё понемногу заменяет. Не Аполлон уж Бельведерской, Не Феба дивный ученик. А просто барин Новоржевской: Супругу 40 лет, да с ними и парик. И правда, Грации забыли Его при колыбели посетить, Умом и ловкостью забыли наделить, Зато именьем наградили. (нрзб) в мир глупцом Представлен был своим отцом. Но он ухаживал усердно, Вздыхал, потел, кряхтел. Душ 1000 щитал наверно, Чуть в мир поэзии не залетел, Чтоб лучше нравиться любезной. Что ж оставалось сделать бедной? Она с рукой разсудок отдала. А сердце? Бросила с досады, И ум хозяйством заняла, Уехавши в его посады. И так она принуждена забыть То love, d'aimer, amar[8], любить, Заняться просто садом, Садить капусту “рядом”, Разходы дома проходить И птичной двор свой разводить.

<…>

<Вторник> 17 Июля <1828>

<…>

В тот день, как возвращались мы из города, разговорилась я после обеда с Ив<аном> Анд<реевичем> Крыловым об наших делах. Он вообразил себе, что Двор скружил мне голову, и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая вытти за какого-нибудь генерала: в доказательство, что не простираю так далеко своих видов, назвала я ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них. Меендорфа и Киселева. При имени последняго он изумился. “Да, – повторила я, – и думаю, что они не такие большие партии, и уверена, что вы не пожелаете, чтоб я вышла за Краевскаго или за Пушкина. – Боже избави, – сказал он, – но я желал бы, чтоб вы вышли за Киселева и, ежели хотите знать, то он сам того желал, но он и сестра говорили, что нечего ему соваться, когда Пушкин того ж желает”. <…>

Но может быть всё к лучшему, Бог решит судьбу мою. Но я сама вижу, что мне пора замуж, я много стою родителям, да и немного надоела им: пора, пора мне со двора. Хотя и то будет ужасно. Оставя дом, где была щастлива столько времени, я вхожу в ужасное достоинство Жены! Кто может узнать судьбу свою, кто сказать, выходя замуж даже по страсти: я уверена, что буду щастлива. Обязанность жены так велика, она требует столько abnégation de lui-même (самоотречения), столько нежности, столько снисходительности и столько слёз и горя. Как часто придётся мне вздыхать об том, кто пред престолом Всевышняго получил мою клятву повиновения и любви… Как часто, увлекаем пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности! Как часто будет любить других, а не меня… Но я преступлю ль законы долга, буду ли пренебрегать мужем? НЕТ, никогда. Смерть есть благо, которое спасает от горя: жизнь не век, и хоть она будет несносна, я знаю, что после неё есть другой мир, мир блаженства. Для него и для долга моего перенесу все нещастия жизни, даже презрение мужа. Боже великой, спаси меня!

Я хотела, выходя замуж, жечь Журнал, но ежели то случится, то не сделаю того. Пусть все мысли мои в нём сохранятся; и ежели будут у меня дети, особливо дочери, отдам им его, пусть видят они, что страсти не ведут к щастью, а что путь истиннаго благополучия есть путь благоразумия. Но пусть и они пройдут пучину страстей, они узнают суетности мира, научатся полагаться на одного Бога, одного Его любить пылкой страстью. Возможно, Он один заменяет всю любовь земную, Он один дарит надежду и щастие не от мира сего, но от блаженства Небеснаго.

(<Вторник> 17 июля <1828>)

Собрание происшествий и событий

О память сердца, ты сильней Разсудка памяти печальной.

Батюшкова

<…>

Батюшков прав, говоря, что память сердца сильнее памяти рассудка: я едва ли смогу рассказать, что произошло со мной накануне, однако могу передать слово в слово разговоры, происходившие много месяцев назад. Пушкин и Киселев – вот два героя моего романа. Серж Голицын Фирс, Глинка, Грибоедов и, особенно, Вяземский – персонажи более или менее интересные. Что же до женщин, то их всего три: героиня – это я, на втором плане – моя тётушка Варвара Дмитриевна Полторацкая и мадам Василевская. Надо сказать, что в романе много характеров, и есть даже ужасающие… Но начнем. Как назвать этот роман? Думаю… вот, нашла!

Непоследовательность или Любовь достойна снисхожденья

(Я говорю от третьего лица. Я опускаю ранние годы и перехожу прямо к делу). <…>

Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой (Елизаветы Михайловны Хитрово. – Л.Ч.) Анета увидела самого интересного человека своего времени, отличавшегося на литературном поприще: это был знаменитый поэт Пушкин.

Бог, даровав ему Гений единственной, не наградил его привлекательною наружностью. Лицо его было выразительно, конешно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапской профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бокембарды, разтрепанные волосы, ногти как когти, маленькой рост, жеманство в манерах, дерзкой взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природнаго и принужденнаго и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал Русскому Поэту 19 столетия. Говорили ещё, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно знать; что он разпутной человек, да к похвале всей молодежи, они почти все таковы. И так всё, что Анета могла сказать после короткаго знакомства, есть то, что он умён, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен.

(Среди странностей поэта была особенная страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что они значат для него более, чем сама красота. Анета соединяла со сносной внешностью две вещи: у неё были глаза, которые порой бывали хороши, порой простоваты, но её нога была действительно очень мала, и почти никто из молодых особ высшего света не мог надеть её туфель.

Пушкин заметил это её достоинство, и его жадные глаза следовали по блестящему паркету за ножкой молодой Олениной. Он только что вернулся из десятилетней ссылки: все – мужчины и женщины – спешили оказать ему знаки внимания, которыми отмечают гениев. Одни делали это, следуя моде, другие – чтобы заполучить прелестные стихи, и благодаря этому, придать себе весу, третьи, наконец, – из действительного уважения к гению, но большинство – из-за благоволения к нему имп<ератора> Николая, который был его цензором.

Анета знала его, когда была ещё ребенком. С тех пор она пылко восхищалась его увлекательной поэзией.