Лариса Бутырина – Небо над Патриаршими. Высший пилотаж (страница 4)

– А бумагу оставьте, – заговорил чиновник все тем же тоном. – Бумага в дело пойдет.

Алексей ничего не ответил. Его волевое и напряженное лицо не выражало ни единой эмоции, хотя внутри он ревел как атомоход.

Не дожидаясь взрыва Алексей вышел из кабинета и широким шагом двинулся по коридору, спустился по лестнице, минул еще один коридор и замер.

На встречу ему шла женщина. Эфемерное существо с походкой Сильфиды. Она перемещалась размеренной, чуть ускоренной походкой и с будто в маской на лице, – явно из воска, и неизменно спекулировала ей на любопытстве окружающих. Обычно, глядя на подобные маски, люди думают о лице, которое скрывается за маской, когда на деле важнее сама маска. Стоит задаваться вопросом: почему она такая, а не иная? Найдешь ответ – узнаешь и истинное лицо.

Это лицо Алексей узнал бы под любой маской.

“Оля. Глициния…”, – подумал он и, уголки губ его едва уловимо дернулись. “Твоя улыбка даже спустя столько лет имеет в себе что-то от этого таинственного растения”.

Неизменный лиловый цвет помады с белым оттенком, тонкий шарф, повязанный на шею, – настолько легкий, что кажется, будто он висит в воздухе, и улыбка… как истина твоей истины, незаметно отделившись от тебя, она проникает внутрь, соединяется с химическим составом крови, начинает перемещать по организму и… травит его. Клиническая картина проявляется примерно через пару часов после проглатывания: головная боль, тошнота, сонливость. Летальных исходов не отмечалось, а вот лейкоцитоз случается… как защитная реакция организма на инфекцию. В больших дозах, да, с непривычки.

Алексей непривычно медленными шагами направился навстречу женщине.

“Не знаю, почему я вспомнил о том сиреневом шарфе, который ты любила носить на шее”, – думал он, приближаясь к женщине. “Наверное, потому что смерть имеет привычку что-то забыть по неловкости – предмет, образ, запах… куда сразу устремляется жизнь и сохраняется там, безмерно”.

“Я умер, Оля. Я умер тогда…”, – продолжал Алексей, проходя мимо женщины. “Я столько раз умирал, но смерть всегда что-то, – да, забывала. Но научила со временем расставаться с ненужными предметами, отжившими свой функционал, а вместе с ним и значение. В них не было больше жизни для меня. Как не осталось ее в этом тонком твоем сиреневом шарфе. Как и в тебе”.

Женщина прошла мимо, не придав его присутствию никакого внимания. Алексей остановился и не оборачивался. Он знал, что она направляется в кабинет следователя, вызванная по делу авиаинцидента с участием Плужникова Александра Валерьевича. Она имела близкую связь с потерпевшим долгое время, но после того, как сменила фамилию Садакина снова на девичью, официально близкой с ним так и не стала.

///

– Евгенич, чтоб я сдох! – крикнул невысокий мужчина с мясистым лицом, широко раскинув руки по сторонам.

– Умереть легко, когда ты совершенно здоров и молод, – приветливо ответил Алексей, покидая территории перрона. – Просто лег на траву весенним утром в приятном расположении духа, – и отошел в мир иной. Это уже явно не наш с тобой случай, Валерьяныч! Так что, поживи еще!

– Ты – все такой же! – парировал тот, крепко хлопнув товарища по плечу.

– Ты какими судьбами здесь? – спросил Алексей, рассцепив, наконец, крепкие дружеские объятия.

– Ветрами попутными, новостями насущными, – ответил товарищ, еще больше, – ответил тот и как-то неестественно усмехнулся.

– С курса сбился, выходит? – уточнил Алексей, разглядывая лицо товарища.

– Отклонился, скорее, – ответил тот и посмотрел куда-то вниз… на траву… сквозь трещины асфальта.

– И что за новости? – поинтересовался Алексей спустя затяжную бесформенную паузу.

– Закуришь? – вместо ответа сказал Слава и протянул сигарету.

– Бросил, – отмахнулся Алексей.

– Сердечко? – уточнил товарищ, неспешно закуривая.

Алексей не ответил, лишь уперся тяжелым взглядом в межбровье собеседника.

Славка. Верещагин Вячеслав Валерьянович. Курсант Ульяновского ВАУЛ выпустившийся годом позже Алексея. Особой дружбы они не имели в период обучения, но были знакомы по ряду заданий и задач. С первых дней знакомства Слава не отличался какими-то особыми качествами. Не быстр и не медлителен, не высок и не низок. Угодливый, бледный, без навязчивых каких-то особенных мыслей в общение. С лицом, которое не запоминается, которое похоже сразу на тысячи лиц. Три года назад он появился в компании “Сердце Сибири” на рядовой позиции, но после ряда сокращений он словно набрался силы и вырос на этих «трупах». Цепкий и беспощадный в своей посредственности. Он – неоткуда, он – никто. Не могучий ум стратега-мыслителя, не сила бойца-завоевателя, не раб наживы, готовый на все ради денег, не конченый тщеславец, убивающий ради власти и властвующий, чтобы убивать. Серединка на половинку во всем. Он крутился будто пытался перекрутить самого себя и вечно колебался в решениях. Колебания его жизнь гасила резкими прерывистыми движениями. И все чаще – по голове. От каких-то ударов он уворачивался – с присущим кручением, от тех, что пропускал – отлетал с хорошей амплитудой, восстанавливался какое-то время и снова возвращался на круги своя. Алексей не сильно доверялся в подобные амплитуды, – все больше в последовательность. Вот, и сейчас он последовательно наблюдал за жестами собеседника, все больше отмечая в нем приобретенную с годами медлительность.

– Переводят к вам в группу. На место Плужникова, – заговорил Вячеслав, затушив сигарету. – Из головного офиса – сразу сюда направили. Обживаться, принимать распорядки, входить в строй. Жду старшего по группе вашего, не нашел в кабинете. Отлучился, наверное. Или опаздывает.

– Задерживается, – поправил его Алексей. – Начальство задерживается.

– Это на военном поприще есть иерархия с присущими доктринами, – уточнил Слава, как-то ядовито хмыкнув. – А здесь – сплошь коллективизм, равноправие, адаптивность… Бесконечный процесс тимбилдинга в компании. Поэтому прибытие с превышением назначенного времени считается опозданием, кем бы оно не проявлялось. А опоздание – оно и есть опоздание.

«А хорошо держится», – подумал Алексей, продолжая изучать лицо собеседника. «Потеряв все после громкого увольнения по причине недельного запоя на фоне личностных переживаний, он не потерял себя. Свое достоинство. Мы гибнем, когда вступил в сделку с самим собой. Не оступиться в себе самом, в своем собственном я – вот истинная победа».

– Главное, что ты – вовремя, – заговорил Алексей, Очень вовремя. Мы как раз головы ломали как нам полетную схему менять без выбывшей единицы.

– Слетаемся. Куда денемся, – ответил Слава с присущей небрежностью. Легкое подобие усмешки поразило его лицо и, стало оно грустным и… пронзительно красивым.

Красота мужчины – не в правильности форм и пропорций. Шарм и магнетизм мужским чертам придает сила, внутренняя воля. Некая доля жестокости… куда без нее? Утратив жестокость, ты утратишь свою силу. Человек по природе слаб. Любой человек. Каждый волевой вояка изначально сопливый мальчишка. Сильным он становится, когда рядом нет никого сильнее его в сложившихся условиях. На долю Вячеслава выпало немало условий и ситуаций. Будучи мягким и податливым мальчиком по природе, с годами он становился все более сильным, волевым, жестоким. «Лучше свободное падение, чем принудительный полет», – любил повторять он в период учебы и активной пилотажной деятельности. Однако время изменило и этот постулат, – стоило лишь поставить его перед выбором: летать принудительно или не летать вообще…

У каждой личности есть предел качества, переступив который он становится сам себе противен. И находится он – этот предел, как правило, без особых натуг и стяжательств, в обычной рядовой ситуации, условия которой предполагают лишь подавить гордыню разумом. Рациональным, разумно обоснованным решением – по существу и по делу. Искренне полагая, что как только закончит дело – обязательно найдется вариант свести счеты и со своим самолюбием. Но дело не заканчивается. Или заканчивается, но тут же переходит в логическое продолжение проявленных действий, прекратить которые означает собственно ручно развалить все, что создавалось изначально, при решение пойти на это дело…

Отсюда и грусть в глазах. Отсюда и заломы морщинами.

Слава снова закурил. Движения его были размеренные исполненные нарочитой медлительностью. Серые глаза смотрели спокойно – перед собой, лишь борозды морщин на лбу выдавали движение мысли и, казалось, стали значительно глубже.

«При чрезмерных обстоятельствах действенны только чрезмерные меры», – думал он, выдыхая в атмосферу плотную струю дыма. За этим дымом в глубине морщин он просаживал свой предел, он старался утопить недосказанность.

Можно уповать, что там, где господствует серость, у власти всегда находится прогнившая чернота. Гниль его собственной власти над собой пришла после громкого показательного увольнения с лишением выслуг и погрузила его сначала на дно стакана, а затем -в беспробудную серость. С тех пор он бултыхался в ней. Без шансов и надежд на разбавление. Оттого и принял достаточно спокойно предложение занять место в пилотажной группе под руководством Торопова Николая Борисовича на место выбывшего из состава Плужникова по причине состояния его здоровья и затянувшегося расследования из-за минувшего инцидента. Рассудительно принял, рационально, и полностью согласился на все сопутствующие не поверхностные условия этого предложения.