Лара Таганская – Метаморфоза Царицы (страница 2)

Вера подошла, глянула — и побледнела так, что лицо её, всегда румяное, стало серым, как старая ветошь. Пальцы её вцепились в локоть Натальи.

— Пойдём, — прошептала она. — Пойдём отсюда, Наталья, ради Бога. Быстрее. Не смотри на неё.

— Что с тобой? — удивилась Наталья, но страх Веры передался ей холодным ознобом по спине. — Чья это могила?

— Царица, — выдохнула Вера и перекрестилась мелко, часто, почти истерично. — Это её могила, Наташа. Самая сильная в округе была ведьма. Пойдём, не называй её имя, не стой тут. Пошли быстрей.

Наталья высвободила руку и подошла ближе к ограде. Её вдруг потянуло туда, какое-то необъяснимое любопытство. Она наклонилась, разглядывая розы и металлические гроздья, и увидела на одном из листьев странное пятно — тёмное, почти чёрное, как засохшая кровь. Или ржавчина. Или что-то другое.

— Кто такая Царица? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да ты что, Наталья, не знаешь? — Вера подалась вперёд, но на полушаге замерла, будто перед ней лежала пропасть. Она говорила почти шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Это же её все боялись. Ведьма, которая жила здесь недалеко, у самого оврага, в доме с красной крышей. Помнишь, мы в детстве туда за черешней ходили, а потом бежали так, что пятки сверкали?

Наталья кивнула, хотя не помнила. Но перебивать не стала.

— Она знала такое, что и попам не снилось. Говорили, что может видеть сквозь стены и читать чужие мысли. Могла любого приворожить или отвадить — просто посмотрит в окно, и у тебя сердце замрёт от тоски. Могла человека скрутить так, что он потом до самой смерти хромал и сам не знал, почему. Её все боялись, не то что близко подходить. Имя её вслух не называли, только «Царица» и «Она». Если кто случайно произносил её настоящее имя — плюй через левое плечо и трижды крестись, иначе беда.

Вера оглянулась на ограду — и голос у неё сел.

— Когда умерла... два года назад, — она сглотнула, — священник даже отпевать не стал. Сказал, что занятие магией и колдовством расценивает как сознательное самоотлучение от церкви. Её так и похоронили, без отпевания. И крест на могилу не поставили, только холм этот голый. А потом, через год, какой-то мастер ей ограду эту привёз и поставил.

Вера выдохнула и отступила на шаг, опять за ту самую невидимую черту.

— Соседка баба Галя мне говорила, что видела, как тот мастер всё добросовестно сделал, чин-чином, а перед тем как уехать поклонился той могиле в пояс. И на вопрос, почему такая ограда, сказал: «Она сама мне всё нарисовала. Каждый листочек, каждый цветок... и сказала: так и сделай, как я хочу». Вот как, — закончила она.

Наталья медленно перевела взгляд на бугорок земли за оградой.

— Идём, — сказала Вера и уже не спрашивала, а тянула её за рукав. — Мы здесь слишком долго. Она не любит, когда смотрят.

Наталья посмотрела на подругу и неожиданно рассмеялась. Смех был громкий, он разнёсся по кладбищу и затих где-то в кустах, как будто его проглотила тишина. Она посмотрела прямо на могильный холм, на корку земли, и сказала без злобы, скорее с насмешкой, с вызовом, будто дразнила судьбу:

— Вера, опомнись. Мёртвая старая ведьма. Что она мне сделает? Вот видишь — бугорок земли и железки. Всё, кончились твои дела, Царица. Лежи себе в земле. Кто тебя теперь боится?

Пальцы её коснулись железного листа винограда — металл был холодным, даже обжигающе холодным, хотя день стоял тёплый. И в тот же миг рядом с ними что-то рухнуло с глухим, громким стуком.

Это упал старый деревянный крест на соседней могиле. Он был трухлявый, подгнивший у основания, и переломился пополам. Верхняя часть креста упала на могильный холм и застыла, как указующий на Наталью палец.

Вера завизжала так, что у Натальи заложило уши, схватила её за руку, и они побежали. По тропинке, через кусты шиповника, мимо могил, через овраг — бежали, не оглядываясь, пока хватало сил. Вёдра гремели, кисти выпали и покатились по траве, оставляя неровные голубые следы, словно кто-то торопливо ставил точки в недочитанной книге.

Только у калитки они остановились, переводя дух. Лицо у Веры было влажным от пота, волосы растрепались.

— Ты накликала, Наталья, — сказала она. — Ты ей сказала, а она услышала. Она же Царица. Она не прощает.

— Ерунда. Крест старый был. От ветра упал, — выдохнула как-то неуверенно Наталья, пытаясь унять дыхание.

— Какого ветра? — закричала Вера. — Ты что, не видела? Тишина стояла мёртвая! Ни ветерка, ни птицы, ничего! Только ты сказала — и он упал.

Наталья не стала спорить. Они попрощались.

Наталья заперла калитку на засов, прошла в дом, закрыла дверь и привалилась к ней спиной, сердце колотилось, перед глазами плыли круги. Она взяла платок, чтобы вытереть лицо, и увидела — на запястье свежая царапина, длинная и тонкая. Из неё шла кровь. Наталья не помнила, когда и обо что поранилась. Возможно, о железный виноград. Возможно, о розы. Возможно, обо что-то другое.

Она обработала царапину зеленкой. Жадно выпила кружку воды. Села на кровать, глядя в тёмное окно. За окном появилась луна — огромная, жёлтая, и в её свете двор казался чужим, незнакомым. Где-то по соседству заливался сыч — плакал, как живой, жалобно и страшно. Наталья поднялась, задернула шторы.

Она легла, закрыла глаза, но сон не шёл. Только запах полыни — он просачивался через закрытое окно, через стены, и смешивался с запахом ладана из угла, где висела икона Богородицы. Полынь и ладан. Горькое и сладкое. Как жизнь.

Наталья взяла телефон, и холодный свет экрана вырезал из темноты её лицо. «Абонент вне зоны доступа», — прочитала она и задержала взгляд на этих словах дольше, чем нужно. Будто если всмотреться, они изменятся. Но они не изменялись. Она пролистала контакты, нашла его имя, и палец сам собой нажал на вызов — так привычно, так бессмысленно. Тишина. Как же мне его не хватает, — подумала она, и эта мысль была похожа на свет ночника: маленькая, тёплая, но такая беспомощная перед огромной темнотой вокруг. Она смотрела на экран, пока тот не погас, и комната утонула в сером полумраке.

Глава вторая. Чёрные перья

Ночь началась в тяжёлой дрёме. Наталья ворочалась, сбивала простыню, вставала пить воду. Не могла напиться, вода казалась тёплой и противной. Она закрывала шторы, открывала их снова, смотрела в окно — там было пусто и темно, только ветер гнал по земле листья и обрывки травы. Но ей всё равно казалось, что за стеклом кто-то есть. Кто-то стоит и смотрит. Она прижималась лицом к стеклу, вглядывалась в темноту — и ничего не видела. Только собственное отражение.

После полуночи она заснула.

И началось то, что она не могла назвать сном. Это был провал, чёрная воронка, в которую уходило сознание, оставляя тело жить своей, отдельной жизнью. Она видела себя со стороны — но видела не глазами, а как-то иначе, изнутри, будто смотрела на себя через мутное стекло. Её тело медленно, с усилием поднималось с кровати. Босая нога ступала на холодный пол, и она чувствовала эту стылость, но не могла остановиться.

Ноги шли через веранду во двор, задевая плечом сухие пучки мяты, развешанные под потолком, — мимо вешалки, мимо полки с книгами, где пылились забытые тома, мимо старого рукомойника. Через двор в сарай. Сарай был тёмный, пропахший сеном и куриным помётом. В углу, за листом шифера, лежал топор — старый, тяжелый, с потрескавшейся деревянной рукояткой, с зазубринами на лезвии. Рука подняла топор, взяла его привычным движением, будто держала его много раз.

Куры спали на насесте, сбившись в чёрный ком. Их запах — сухой, тёплый, с примесью пера и помёта — наполнил ноздри. Руки выбрали одну — самую крупную, чёрную, с большим гребнем, которая была с краю. Пальцы схватили её за ноги, и курица забилась, захлопала крыльями, закричала пронзительно и страшно. Но руки держали крепко. Она вышла во двор, подошла к чурбаку для рубки дров, положила на него курицу. Та билась, перья летели во все стороны.

Наталья не чувствовала боли. Она не чувствовала страха. Она занесла топор и одним ударом отсекла голову. Кровь хлынула тёплым, густым ручьём — брызнула на руки, на лицо, на землю. Она стояла неподвижно, глядя, как голова катится по земле, как курица дёргается, как кровь стекает.

Пальцы сжали старую пол-литровую банку — из-под солений, с мутным стеклом и засохшим ободком на горлышке. Она подставила её под кровь, которая всё ещё сочилась из перерезанной шеи, уже не толчками, а ровной, усталой струйкой. Банка наполнялась медленно — густая, ещё тёплая жидкость поднималась по стеклу, оставляя на стенках разводы. Когда банка наполнилась на треть, она поставила её на землю и пошла в огород, ступая босиком по сырой траве. В огороде она опустилась на колени и начала насыпать в банку землю — чёрную, жирную, пахнущую перегноем и дождевыми червями. Пальцы разрывали плотную почву, комья рассыпались в ладонях, смешиваясь с кровью. Она набивала банку почти до краёв, утрамбовывая землю пальцами. Потом поднялась, подошла к ведру у крыльца и долила воды доверху.

Рука перемешала содержимое. Жижа хлюпала между пальцами, тёплая, липкая, с комочками непромешанной земли. Пахло чем-то сладковатым, почти мясным — запах поднимался к лицу, проникал в ноздри, оседал на языке, но она не чувствовала тошноты. Она вырыла ямку под старой яблоней — там, где земля была мягче, где корни расступались, пропуская ладони. Поставила банку в яму, засыпала землёй, притоптала ногой — раз, другой, третий. На поверхности осталось лишь влажное тёмное пятно, чуть более сырое, чем вокруг. Куриную голову она бросила в бурьян за сараем. Перья разметала по двору: чёрные, маслянистые, они прилипали к траве, к ступеням крыльца, к калитке. Они лежали повсюду — наколотые на ветки сирени, застрявшие в щелях досок, примятые к земле, — как следы чьей-то страшной, безумной пляски. И она пошла обратно в дом. Не оглядываясь. Шаги были ровными, размеренными, как у человека, который делает привычную работу.