Лара Барох – Поверенная 19 века (страница 5)

– А матушка твоя… Никто ни разу не видал ее без работы. То избу метет, то за скотиной ухаживает, то белье починяет. Мастерица на все руки. И это при осемнадцати детях. Правда, пятерых господь к себе призвал, – печально опустила она голову.

Ничего себе плодовитость! Я задохнулась от услышанного.

– А между собой как отец с матушкой жили?

– Ладно жили. Да и сейчас живут, летом-то у них забот многуще, почитай, лето год кормит. А по осени, как закончат с урожаем, так приедут тебя навестить. Телегу припасов привезут. Грузди хрустящие, соленые, проложенные березовыми и смородиновыми листьями, в бочонках, клюква, брусника, моченые яблоки и свежие, крепкие, соломой проложенные в ящиках. Те до самых холодов храниться будут. Капуста, морковь, брюква, репа – все мешками. Нам до следующей осени хватит запасов. Солонину в бочках.

Постойте, это что же получается? Мои родители, ну, той, в чьем теле я оказалась, кормят всю мою нынешнюю семью? Удобно муженек устроился, однако. Широкий жест сделал? Девку из деревни в город вытащил? А ничего, что тем самым обеспечил себя бесплатной едой? Это выходит, что не я ему обязана за переезд, а он мне, вернее, моим родителям. Запомню. И вверну при случае.

Но старуха уходила от главного в разговоре, и приходилось ее постоянно возвращать.

– И отец тоже бьет матушку?

Попала! На лице Глафиры промелькнула презрительная гримаса, она чуть сморщила нос и отвернулась в сторону.

– Батюшка твой строг. Бывалоча, как скажет крепкое словцо да по столу кулачищем ударит, так все на лавках и подпрыгнут. Но чтобы руку на матушку поднимал, отродясь такого не бывало. Да и в Уське нашей никто этим не грешит, – сказала и рот рукой прикрыла.

А сама ширк испуганными глазами на меня. Услышала ли я, как она проболталась? Еще как услышала!

Но сейчас давить на старуху не буду.

– А сестры, братья мои что? В деревне остались? – перевела я разговор на безопасную для старухи тему.

И Глафира ухватилась за спасительную соломинку, пустившись в разговоры о моей семье.

Большая половина моих кровников в настоящее время живут своими семьями. Замуж повыходили, женились. Все по очереди. Не так чтобы младшую первой выдали, нет. Сиди и дожидайся своего. Ну и что с того, что приданое давно приготовлено и родители жениха все пороги обили? Порядок для всех един.

При этом Глафира не без гордости сообщила, что только мне удалось в город выбраться. Почитай, барыня по сравнению с деревенскими. Не нужно от зари до заката гнуть спину в поле под раскаленным солнцем или в дождь. Мошка в глаза не лезет, комары да оводы не кусают. Красота!

Самая большая забота у деревенских весной да осенью. Весной требуется землю перепахать и все высадить. Сначала на хозяйском наделе, а уж потом на своем клочке земли.

Осенью, как я поняла с ее слов, им и спать некогда. Еще по темноте бегут в лес собирать грибы, ягоды, травы. Едва вернулись – работать на барина, собирать урожай, сортировать, отвозить для сохранения на зиму. А третья смена – на своих огородах.

Слушала я ее рассказы и преклонялась перед этими людьми. Меня поход за грибами в свое время изматывал. До вечера лежала, приходила в себя. А ведь не пешком до леса пять километров идти, а на машине. Нет, все же насколько крепкие люди! Конечно, много значит привычка и закалка. Да и о лени они слыхом не слыхивали. Но все же… Отчасти можно согласится с Глашей – повезло мне попасть в тело городской жительницы. А окажись я крестьянкой? Даже думать не хочется, через что бы пришлось пройти.

Вот зимой в деревнях сплошной отдых. Знай ходи по гостям, делись байками. Кто побогаче, выбираются на ярмарки. Продавать лапти, лукошки, свистульки, другие предметы народного ремесла. Правда, до того их с самой осени изготавливают. Но то же не в поле с утра до вечера.

Женщины прядут шерсть. Летом не до того, хоть и стригут овец весной. А еще в каждой второй избе ткацкий станок. Сами ткань заготавливают. Не покупать же в городе. Затем обшивают всю семью. Потом до весны заняты вышиванием рубах да сорочек. Одним словом, всю зиму сидят сложа руки, толком работой не заняты.

Глава 7

– А мы давно в Москве живем?

Продолжила я интересоваться обстановкой, постепенно выводя старуху на нужную тему.

– Пятый годок осенью будет.

– Расскажи мне про город.

Старуха сморщилась, как от кислой пилюли.

– Зря, ой зря, батюшка наш освободитель реформы затеял. Распоясались городские в конец. Церкви пустеют, енти больше до спиритизму тянутся. Тьфу, – сплюнула она и перекрестилась. – Жены разводятся с мужьями, те уходят к полюбовницам. Младшие восстали против старших. Где это видано, чтобы родители отдавали своих дочерей учиться? Кому нужны науки заграничные? Домашние тихие вечера никто не соблюдает. Все норовят в театру податься срам смотреть или в клубы с картами и танцами неприличными. А девки молодые мечтают косы остричь, фиктивно замуж выйти да уехать за границу учиться. Срам и позор! Вот что в городах творится, – назидательно закончила она свой рассказ, повернулась к иконам и троекратно перекрестилась.

Реформы, значит. Общество почуяло ветер перемен и кинулось во все тяжкие. Новые настроения и идеалы будоражат кровь. Никто не хочет соблюдать заповеди предков. Молодежь – с этими понятно, первые крикуны и возбудители спокойствия. Так во все времена было.

Еще и политические недовольства властью наверняка начались, а приведут они известно к чему – император Николай II отречется от престола. А следом начнется кровавая людская мясорубка, в которой сгинут практически все зачинщики революции.

Но в моем положении все, что рассказала Глафира, только на руку. Поднимает голову эмансипация. Женщины больше не желают жить по домострою. Разводом никого не удивить, я надеюсь. Плохо, что Глафира откровенно плюется на перемены, видя в них лишь зло. Здесь мне придется пройти по лезвию ножа. Чтобы показать свою приверженность старым традициям и вместе с тем изменить и свою жизнь, и детей.

– А откуда ты столько всего знаешь? Или тебе можно выходить одной на улицу?

– Конечно, можно, – неподдельно удивилась она. – Я же старуха. Да и в прислугах, таким можно. А вот девицам, барыням, то строго запрещено. Могут прямо плюнуть вслед да обругать поганым словом.

С чего же мне начать?

– Можешь позвать батюшку? Хочу помолиться с ним. Душа прям просит молитвы, а сама до храма не дойду, слаба, – сложила я на груди руки и опустила лицо.

– Давно пора, соколица моя ясная, – подскочила на месте Глафира. – Служба-то у них в аккурат закончилась. Ты полежи, а я быстехонько сбегаю до батюшки Онуфрия. Здесь недалеко. Приглашу его к нам. Исповедует кровиночку мою да причастит. Ты разом и оклемаешься.

Поправляя платок на голове, она металась по комнате. Сложила свое рукоделие. Остановившись перед иконами, что-то шептала, крестилась и поклоны била.

Угадала я. По душе пришелся ей мой порыв.

– Надо только Моте сказать, чтобы обед праздничный устроила. Негоже батюшку пустыми щами угощать. Отправлю ее в лавку, пусть бок свиньи купит да запечет с травами.

Хм, мне резанули слух ее слова. Нам, мне больной, детям, старухе, пустые щи подавать нормально, а батюшке… Не сказать что я была против церкви, нет. Но насмотрелась в свое время, когда объявили демократию и гласность, поэтому для себя раз и навсегда решила так. Бог, провидение, высшие силы – они, бесспорно, существуют. Но в храмах работают, или, говоря их языком, служат, такие же люди, как я. У каждого свои психологические травмы, воспитание, взгляды на события. Как говорят, истина одна, а видится каждому по-своему. Поэтому в душе я человек верующий, но не обрядовый.

– Ты батюшку-то по дороге предупреди, что я мало что помню. Попросит молитву какую прочитать – а я не смогу. Как бы не прогневать его, – напомнила я главное Глаше.

– Все перескажу. Ничего не утаю, – торопливо откликнулась она и стремглав выскочила за штору.

Так, с этим порешала. Молодец! Сейчас сделаю скорбную мину, буду каяться да угождать Глафире при батюшке.

Дальше. Какой должна быть женщина? Правильно! Домашней и заботящейся о детях. Это второй пункт моего плана. Следует больше внимания уделять детям. Разговаривать, играть с ними, проявлять участие.

Ну и наконец – третье. Не годится мне сидеть сложа руки. Понятное дело, уборкой и вытрясанием ковров я заниматься не буду. А вот мастерить одежду, вышивать – мне вполне по силам. Нужно лишь попросить Глафиру научить меня всему. А там, за работой, глядишь, и начну вести разговоры и о доле своей, о судьбинушке горькой и об опасениях, что забьет меня когда-нибудь муж до смерти.

В ожидании гостя я переплела косу. Сама! Расчесала гребнем, да и сплела. Затем повязала сверху платок. На манер старообрядцев. Когда закрыта голова и шея. Целомудренно, одним словом. И стала ждать.

Долго. Уже, наверное, час прошел.

Зашел муж. Значит, время обеда.

Осмотрелся, не увидел рядом Глафиры и подошел ко мне вплотную. Прожег взглядом, ощупал им плечи, руки, остановился на тощей груди. У меня вообще, насколько я могла видеть, телосложение хрупкое, тонкая кость. Не сильно я на деревенскую крепкую бабу смахиваю.

– Скоро, значит, на ноги поднимешься.

– Конечно. А ты надеялся, что убил меня?

Глаза муженька вспыхнули дурным огнем. Руки сжались в кулаки, желваки заходили ходуном, и еще противные красные пятна выступили на лице.