Лара Барох – Поверенная 19 века (страница 6)
Что? Не ожидал гонора от покорной женушки? Привыкай, гад! Нет больше твоей власти надо мной. Я смотрела дерзко, вскинув подбородок.
– Да как ты, дура, смеешь…
Мне не показалось, он начал разворачивать плечо для замаха.
– Молитвами святых отец наших… – басисто отозвался священник из-за шторки.
Глава 8
Ярость тут же схлынула с лица убийцы. Взгляд заметался по комнате, плечи расслабленно опустились.
Когда же священник зашел, тиран склонил голову и смиренно подошел к нему на благословение. Только руки, сложенные лодочкой, продолжали трястись, выдавая его с головой.
Батюшка кинул быстрый взгляд на его руки, затем задержался на мне. А после как ни в чем не бывало перекрестил домашнего тирана и подал свою руку ему на благословение.
Поп, а именно этим словом я окрестила его, словно сошел со страниц сказки Пушкина. Розовощекий, рыжий, лохматая борода и взъерошенные волосы, разметавшиеся по плечам. Черная ряса обтягивала огромных размеров живот, пояс завязан под ним. А сверху на длинной цепочке покоится золотой крест. Возрастом он был, не знаю, за пятьдесят, это точно.
– Вижу, вымолили тебя родные? – обратился он ко мне.
Мужинек в это время ужом скрылся за занавеской.
– Да, батюшка, – я склонила голову и сложила ладони, как это только что делал убийца.
Язык не поворачивался называть его мужем.
А еще мне страсть как интересно, как развернулись бы события, не появись священник. Ударил бы меня этот? Вполне может тому статься, что и сдержался бы. Но впредь нельзя быть такой неподготовленной. Нужно придумать для себя защиту. Хоть ту же самую сковороду. Он на меня с кулаком, а я в ответ чугунной защитницей. Потому как я показала гонор. Считай, объявила ему войну. И сдается мне, что такую вольность он мне еще припомнит.
– Глаша сказала, что ты желаешь исповедаться и причаститься святых Христовых таинств?
– Исповедаться? – я натурально выпучила глаза. – Мне не в чем исповедоваться. Не я же себя избила.
– Тут, дочь моя, нет твоей правды. Ведь не угодила ты мужу своему, – склонил он голову набок и прищурился, хитро глядя на меня.
– И поэтому меня следовало забить до полусмерти?
– Ну что ты такое говоришь? Кстати, муж твой Петр каялся. Ой как он каялся, – поцокал языком поп, качая головой из стороны в сторону. – Я ему епитимию наложил: десять земных поклонов. Так он двадцать отвесил. Вот как каялся! – он поднял указательный палец вверх.
Земные поклоны? Да вы издеваетесь? Его на дыбе распять надо, кости переломать. А тут десять земных поклонов. Постойте, если я правильно помню, то кающемуся следует опуститься на колени, коснуться лбом пола и выпрямиться. Легкая разминка для поддержания здоровья. Разве это наказание за то, что он со мной сделал?
– А передо мной он не должен покаяться? – не отступала я.
– А ты? Ты просила у него прощения? Ведь все от жены исходит. Вот встречает меня матушка Мария. И так она вся светится радостью при этом. Словно я для весь свет в этом мире, – мечтательно произнес поп. – И мое сердце тут же к ней тянется. Хочется добрым словом ее порадовать, гостинец подарить.
Да вы все сговорились? Почему я должна просить прощения за то, что муж избил?
– Я вот давеча зашел и увидел мужа твоего в полном смирении. А ты нет. Ты вон какая гордая орлица. Восседаешь на кровати, поглядываешь свысока, а разве такой надлежит быть жене?
Глафира, уводи попа! Пока я ему не рассказала правду жизни.
– Нет в тебе смирения перед богом и почтения перед мужем. А раз так, не могу я тебя причастить. Молись, матушка, чтобы господь наш просвятил душу твою светом своим. – Поп повернулся к иконам и перекрестился. – Проси прощения у Петра. Да вместе ко мне и приходите.
Шах и мат!
Поп кивнул Глафире, дескать, я закончил.
Она тут же рассыпалась в приглашениях.
– День сегодня не постный, отведайте, батюшка, чем бог послал, не побрезгуйте.
И, естественно, тот не побрезговал. Потому что аромат жареного мяса сбивал с ног. Он окутал все пространство. А к нему примешивался запах чеснока, специй и еще чего-то невыносимо вкусного.
На этом они ушли, а я осталась в гордом одиночестве. Безусловно, мне хватило бы сил пойти с ними, но это означало бы, что я полностью окрепла. А такой радости ненавистному муженьку я не доставлю.
Только спустя полчаса, если не дольше, Глафира принесла мне суп и кусок пирога с зеленым луком и яйцом. А мясо где? Поп на пару с извергом съели?
Потом разберусь. Пока же мне нужны силы. Поэтому я съела весь суп без остатка и заела пирогом с квасом. Жизнь заиграла другими красками. На смену гневу пришла нега.
– Полежу немного, – оповестила я свою сиделку.
Но мне было не до отдыха. Считай, первое боевое задание я с треском провалила. Хотела же прикинутся овечкой, а все тиран. Не вовремя пришел, и вот результат. А сам выкрутился. Собака хитрая!
Но ничего. Проиграна первая битва, а не все сражение. Хотя мне и правда следует держать себя в руках. Как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не ходи. Нужно начинать ассимилироваться в угоду окружающим, чтобы добиться желаемого.
– Не узнаю я тебя, Марьюшка… – со своего сундука со вздохом произнесла Глафира.
– Все болезнь… – прикинулась я дурочкой.
– Ране ты была тихая, молчаливая, только молилась да плакала иногда.
«Счастливая семейная жизнь!» – так и тянуло огрызнуться. Но я сдержалась, только тяжело выдохнула.
– А сейчас? Вижу, что ты почти поправилась, но отчего не встаешь? Мужа не приласкаешь? Так и зажили бы как прежде, душа в душу?
«Кулаком по лицу», – хотелось внести правку. Промолчала.
– И с батюшкой дерзила, а ведь он венчал вас и детей ваших крестил. Почто ты с ним так?
– Голова после болезни раскалывается. Ничего с собой поделать не могу, – натурально простонала в ответ. Помолчала и сказала: – Глаша, ты не серчай на меня, – я шмыгнула носом. – Пусть я не помню своей прежней жизни, но до слез мне обидно за себя. Все вокруг меня ругают, обвиняют, а ведь меня муж забил до… Посмотри, какая стала? А какой была? Тошно мне. Невыносимо. Ведь нельзя на жену, мать своих детей руку поднимать, грех это. А все вокруг переиначивают и меня же в побоях обвиняют. Как так, Глаша? Как мне с этим жить?
Для пущего я изобразила слезы. Как смогла – так и изобразила. Глаза потерла, носом пошмыгала.
В ответ – тишина.
Голову повернула, а Глаша плачет. Смотрит на меня, и слезы ручьями текут по щекам.
Глава 9
– Милая моя, родная!
Я откинула одеяло и, как была босиком, кинулась к ней. Упала на колени, гладила по голове, тощим рукам и узловатым пальцам.
– Не плачь, нет у меня ближе тебя никого, не хотела тебя так… да переполнило меня изнутри. Прости, прости, моя хорошая.
Не заметила сама, как по щекам потекли горькие слезы обиды. За ту, что прибил безнаказанно муж. За детей ее, что, считай, сиротами остались. За несправедливые обвинения, со всех сторон обрушившиеся на мою голову.
И тут старуха сползла с сундука, встала на колени и натурально ударилась головой об пол.
– Прости меня, Марьюшка.
Бам! – очередной удар об пол лбом.
– Приставлена к тебе оберегать, холить и лелеять ягодку мою.
Бам!
– А вместо того предала я тебя!
Затем последовала череда поклонов и громкий вой:
– Век себе этого не прощу!
Она же так насмерть убьется? И с кем я буду убегать от тирана?
Я перехватила ее за плечи и с силой обняла, прижала к себе. Только бы больше не билась. А сама реву не на шутку. А все оттого, что почувствовала впервые за время пребывания в этом мире искреннюю поддержку. Несмотря на заведенные правила и домострой проклятый, старуха не предала меня. Да, немного отклонилась, наслушавшись того же попа, но вспомнила что-то глубинное, сакральное. Это не объяснить словами, это связь внутри, что не разорвать, не разрубить. Она навсегда связывает родных людей, что бы между ними ни произошло.
– Прощаю, прощаю, моя родная, да и зла не держала никогда на тебя, – жарко шептала ей в ухо. – И ты меня прости и помоги. Спасителем заклинаю.
– Марьюшка-а-а-а-а… – продолжала в голос выть старуха.