Лара Барох – Поверенная 19 века (страница 2)

– Муж твой, Петруша. Да что это ты все переспрашиваешь?

А я замерла на месте. Муж? Ой, не спроста это. Мне нужны доказательства. Первым делом я ощупала голову, вернее, ее волосистую часть. Нет! У меня коса, вот такая, ниже пояса, наверное. Не может быть. Это не я, вернее, я, но волосы не мои. А тогда кто? Неужто я переместилась в чужое тело?

– Как меня зовут?

– Марья. Петрова жена, – без запинки сказала старая.

– Сколько мне лет?

– Двадцать три минуло.

– Что за деревня? Ну, где я сейчас?

– Кака деревня? Москва это. Живешь ты в Москве, вместе с мужем Петром и двумя детишками.

– А-а-а! – с глухим стоном я повалилась назад.

Старуха ловко подхватила и уложила меня на постель. Наш диалог произошел молниеносно. Я выстреливала вопросами, она, не задумываясь, отвечала. Похоже, что не врет.

– А год какой? – сделала я последнюю попытку.

– Так тыща осьмьсот шестьдесятый. Подзабыла, да?

Девятнадцатый век? Нет, такое невозможно!

– Наполеон нападал?

– Нападал, ирод проклятый, – охотно ответила старушка.

– Пушкина, поэта, застрелили?

– Вспоминать начала?

– Крепостное право отменили?

– Одни говорят, что уже скоро, другие спорят, что не бывать тому.

– Я слепая?

– Что ты, матушка, говорю же, синяки, да личико твое светлое опухло.

– А что со мной случилось?

Старуха молчала. Чавкала губами совсем рядом, я слышала. Но отвечать не торопилась.

– В этот раз сильно ты Петрушу прогневала. Вот и приложил он тебя малость, да, видно, силу не рассчитал, – тихо, размеренно проговорила она, а затем вновь затараторила: – Но муж у тебя хороший. Работящий. Выкупил себя и тебя, в мещане подался, здесь мастерскую открыл. Живешь в тепле и сытости всем на зависть.

– Избил меня?

Похвалы я оставила без внимания, ухватив главное.

– Так ведь прогневала, говорю же. Он пришел, а ты с порога учуяла, что он выпивши, и отвернулась. А нет чтобы подбежать да сапоги с него стянуть?

Чего? Он пришел пьяным, а я должна в ногах у него стелиться? Домострой! Угнетение женщин! И за это он меня, то есть ту, что была в этом теле, убил? Ну а куда она в таком случае делась? А?

– Посадили его? Или еще разбираются?

– Да что ты такое говоришь, – зашипела старуха. – Говорю же, сама ты виновата.

– Дай пить, – я прикусила губу. – И умыться.

– Морс вот из клюковки с медком дожидается, попей, матушка, а умыться не след. Я сама тебя отваром коры дуба, березовыми листьями да молоком протру.

Я напилась, сжимая зубы от гнева, и опустилась на подушки.

Тиран, значит, забил жену, мать своих детей до смерти за то, что сапоги с него пьяного не сняла, и она же виновата. Совсем все попутали? Я научу вас, как следует мыслить и со мной обращаться. Не поднимет этот гад на меня впредь руку. Вот отлежусь и сковородой чугунной приложу его по башке, а потом между ног, чтобы запомнил навечно, как со мной связываться. Тварь! Какая же мерзкая тварь!

И старуха это его отчаянно выгораживает. Это бесило в первую очередь. По всему видно, что любит она меня. Так почему не заступится? Хоть словом не поддержит?

Я лежала и придумывала, как буду ему мстить. За этим занятием и уснула.

Глава 3

В следующий раз меня разбудил разговор. Мужик обращался с вопросами:

– Глафка, как она сегодня?

Я навострила уши. Выходит, старуху зовут Глафира, а этот, значит, тот самый убийца и есть.

– Поправляется, батюшка. Сама давеча вставала на ведро, напилась, говорили мы с ней. – радостно затараторила старуха. – Половину тока не помнит. Ну да дохтор сказал, всякое бывает.

– Не помнит, ну и хорошо. Следи да ухаживай получше.

Посмотрите-ка на него! Убил жену, а сейчас требует, чтобы старуха меня выхаживала. Ну, берегись, гаденыш! Отныне нет твоей власти надо мной. Слезами кровавыми умоешься.

Я попыталась приоткрыть глаза и рассмотреть обстановку. Странно, что правый глаз открылся значительно шире, я даже смогла проморгаться, а вот левый только щелочкой.

Разговор закончился. Видимо, убийца все для себя выяснил и ушел. Я же осматривалась одним глазом. Комната совсем крошечная, только кровать, на которой я лежала, рядом табурет с кувшином, кружкой и глубокой тарелкой. Прикрыто полотенцем. По диагонали от меня в углу на стене иконы, возле них горит лампада, а под ними сундук. На котором сидит старушка божий одуванчик. Одета в платье-мешок до пят с длинными рукавами, на голове платок. Занята шитьем, но точно не разобрать, пелена все же мешала. На полу лежит домотканый коврик. Вот и вся обстановка. Проем двери завешан серой тряпкой до самого пола. На стенах обои, смешные, голубые в мелкий цветочек.

Тепло и даже душно. Пахло дымом, пирогами, супом и еще чем-то кислым. Я сразу почувствовала голод. Верный признак, что выздоравливаю.

– Глаша, – тихонько позвала я старуху.

Та тут же подняла голову, отложила рукоделие в сторону и направилась ко мне.

– Чегой тебе? Ведро принести? Али попить?

– И ведро, и попить, а еще есть хочу.

– Радость-то какая. Никак выправилась? Слава Спасителю нашему и святым его угодникам…

Затем все повторилось. Старуха помогла мне сходить на ведро. Унесла его, а вернулась с глубокой тарелкой в одной руке, из которой торчала ручка ложки, и тарелкой с огромным куском пирога в другой.

– На-ка, поешь, – подала она мне глубокую тарелку.

Я заглянула в нее – суп. И потянулась к пирогу. Аромат сводил с ума. Откусила огромный кусок и промычала от удовольствия. С капустой! Тесто пышное, во рту тает, и еще теплый.

– Ты щи зеленые поешь. Матрена большая умелица их томить. С вечера закладывает в печь.

– Какое сейчас время года? – с набитым ртом спросила я.

Зеленые щи потому что.

– Так Петров пост скоро, – пояснила старушка.

Не сильна я в религиозных праздниках, поэтому переспросила.

– Начало лета. Кто побогаче, уже разъехались по усадьбам до осени.

Точно! Про летнее времяпрепровождение в деревнях я помнила.

– Ты на щи налегай. Там и крапива, и другая травка, что первой появляется. Матрена все в чугунок кладет с вечера да в печь ставит, а утром знатные щи получаются, – уговаривала меня старуха.

Да я бы и рада. Глаза голодные, а съела пару ложек, да еще с пирогом, и наелась. Но пирог не отдала. Поела жижу из тарелки и протянула обратно. А потом и пирог доела.

– Расскажи мне про детей. Что-то я не слышу детских голосов. Все ли с ними хорошо?

Пусть не мои кровные, а обладательницы этого тела, но я твердо решила защищать их как своих родных. Еще и с таким папашей.