lanpirot – Товарищ «Чума» 14 (Финал) (страница 18)

Удар был сокрушительным. Моя бронированная голова, увенчанная костяными пластинами, врезалась в преграду. Мир на мгновение погрузился в оглушительный грохот и облако известковой пыли. Бетон не просто треснул — он взорвался изнутри, не выдержав чудовищного давления.

Кирпичи и куски штукатурки полетели внутрь соседнего помещения, и в образовавшейся бреши на мгновение сверкнул электрический свет, а затем — всполохи закоротившей электропроводки. Я отполз, готовясь к новому удару. Там, где прошла моя голова, зияла глубокая дыра, но её было недостаточно.

Снова разгон, снова удар — теперь всем телом. Я обрушился на стену всей своей многотонной тушей. Препятствие громко хрустнуло, металлическая арматура с визгом согнулась и порвалась. Ещё один удар хвостом-булавой, довершивший начатое, — и в стене зиял пролом размером с грузовик, открывая путь в следующее помещение.

Из пролома повалил едкий дым — где-то внутри что-то основательно полыхнуло и запахло вонью горелой проводки. Сквозь клубящуюся взвесь был виден огромный зал, установленный громадными стеклянными колбами, в которых пульсировала мутная жидкость, сквозь которую виднелись погруженные в неё человеческие тела.

Я просунул голову в пролом и издал короткое, торжествующее шипение, призывая Ваню следовать за мной. Путь был открыт. И теперь ничто не могло нас остановить.

Глава 11

Ваня перевёл дух, отряхнул с формы белую известковую пыль и рванул за мной, перепрыгивая через разбросанные по полу обломки. Его автомат уже висел на ремне, а сам он был готов к бою другими средствами — я чувствовал его слегка восстановившуюся Светлую силу, которая готова была вот-вот сорваться с его рук.

Я вполз в новое помещение, и холодный влажный воздух ударил в тонкое обоняние змея. Он был густым и стерильным, как в операционной, но с едким привкусом от горящей проводки и сладковатым тошнотворным запахом формальдегида и разложения. Тот самый запах, от которого стынет кровь в жилах и сжимается желудок.

Зал был огромным ангаром, уходящим в полумрак — пробки от короткого замыкания повышибало, и свет потух. Всё видимое пространство было заполнено этими стеклянными… цилиндрами. Десятки, если не сотни массивных стеклянных колб, каждая в два человеческих роста, стояли рядами, подсвеченные изнутри мерцающим синеватым светом.

Внутри пульсировала мутная, зеленоватая жидкость, и в ней, как жуткие экспонаты в музее безумного учёного, плавали тела. Они были подключены к пучкам трубок и проводов, что опутывали их с головы до ног, словно щупальца какого-то технологического паразита.

— Господи… — прошептал Ваня, вошедший за мной следом, и его голос дрогнул от ужаса и отвращения. — Что они с ними делают?

Моё шипение, нацеленное на дальнейшую атаку, замерло в горле. Древняя ярость, что горела во мне всего минуту назад, сменилась иным, куда более холодным и целенаправленным чувством. Это была не просто ярость. Это была неподдельная, первобытная ненависть. Та, что заставляет забыть о боли и самосохранении.

И в этот момент из темноты между колоннами цилиндров раздался спокойный, почти лекторский голос, усиленный небольшим магическим заклинанием.

— Импровизированный, но эффектный вход, товарищи комиссары. Вы превзошли все наши ожидания по задействованию тупой животной силы.

Из тени вышел еще не старый невысокий, слегка сутулый человек в идеально чистом белом халате, наброшенном поверх эсэсовской формы. Доктор Левин, догадался я, усилием воли заставляя себя трезво мыслить. Хотя в ипостаси гигантского змея это было весьма и весьма трудно.

В руках безжалостный учёный-монстр держал планшет, а его глаза за толстыми стёклами очков с любопытством разглядывали меня, будто гигантскую гремучую змею в террариуме, а не разъярённого монстра, только что проломившего бетонную стену и готового его сожрать или раздавить.

— К сожалению, — продолжил он скучным голосом, совершенно не меняя интонации, — вы вторглись в мою святая святых. И я не могу позволить вам творить здесь ваш коммунистический произвол и рушить столь тонкие научные процессы.

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого спокойного ублюдка, стереть его с лица земли.

Но Левин лишь вздохнул, словно уставший профессор, которому какие-то нерадивые студенты мешают проводить очень важную лекцию.

— Не советую вам этого делать, товарищи комиссары. Малейшая вибрация, — он небрежно махнул рукой в сторону колб, — и вы их всех убьёте. Вы же не хотите этого? Системы жизнеобеспечения очень хрупки. А их содержимое… — он усмехнулся, — это ваши, советские люди… И они ценнее, чем вы можете представить.

Я замер. Моё тело, сжатое для смертельного прыжка, онемело. Он был прав. Я чувствовал хрупкость этих стеклянных колб. Если мы затеем здесь драку, все эти люди, кто бы они ни были, будут уничтожены.

Ваня застыл рядом со мной, его взгляд метнулся от Левина к ближайшей колбе, где плавало тело молодой обнажённой девушки, оплетённое трубками и проводами. Её длинные волосы парили в жидкости, которой были заполнены колбы, словно в невесомости. А её симпатичное лицо было искажено болезненной судорогой.

Левин широко улыбнулся, видя наше замешательство.

— Вот и хорошо. А теперь давайте поговорим, как цивилизованные… э-э-э существа. Я бы уже не стал называть людьми всех собравшихся в этом зале. Даже себя

И в глубине зала, за рядами пульсирующих цилиндров, послышались тяжёлые, мерные шаги. Очень тяжёлые и отдающие железным лязгом. Будто кто-то огромный и облачённый в средневековые доспехи приближался к нам. И с каждым его шагом лёгкая дрожь пробегала по полу, заставляя жидкость в колбах колебаться.

Шаги гремели, как молот по наковальне, и из прозрачной аллеи, меж двух рядов колб, вышел он. Стальной исполин, закованный в латы угольной черноты, испещренные зазубринами и вмятинами от бесчисленных битв. Его шлем, увенчанный грозными рогами, скрывал лицо, оставляя миру лишь прорезь, из которой исходил его пламенеющий взор. В одной руке он сжимал гигантский меч, который тащился за ним по полу, высекая снопы искр из бетона.

— Твою мать… — почти беззвучно, выдохнул Ваня, осознав, кто к нам приближается.

Левин указал нам на черного рыцаря с деланным радушием.

— Полагаю, представление не требуется?

Но приближающийся рыцарь его напрочь проигнорировал. Его светящийся за опущенным забралом взор был прикован ко мне. И только ко мне. Он сделал еще шаг, и лязг его доспехов отозвался глухим эхом, заигравшим меж стеклянных колб. Он замер, его шлем склонился набок, а из его глубины исторгся низкий грубый голос, больше похожий на рёв раненого бегемота.

— Червь… — проревел он, и обдал меня такой древней ненависть, что моя собственная на миг отступила, уступив место холодному узнаванию. — Как червем был, так им и остался! Ты стал настолько жалок, что не смог управиться даже с собственным сосудом!

Он издал какой-то победный гортанный звук и поднял меч, указывая его острием на мое змеиное тело.

— Посмотри на себя, Чума! Ты не просто жалок — ты смешон! Где твоя истинная суть Вершителя Судеб и Миров? Какой-то жалкий человечек держит тебя в заточении в своей душе, словно трофей! Где твой Венец, Первый? Где твой конь? Ты стал посмешищем в этой ловушке из смертной плоти, и у тебя больше нет власти надо мной! Отныне я Первый Всадник — Раздор!

Я издал предупредительное шипение, и моя погремушка застрекотала, наполняя жутким треском этот мрачный зал. Я приготовился к броску, чтобы раздавить этого наглого ублюдка, стереть его с лица земли… Заточенный в моей душе Первый Всадник глухо заворчал — каждое слово Второго било по нему больнее любого меча, и я больше не смог сдерживать Чуму.

Да и не хотел, если честно. Гнев Всадника, копившийся века, и моя собственная ярость слились воедино, создавая чудовищный симбиоз. Я чувствовал, как моё сознание, моя личность, всё, что делало меня мной, внезапно отступает, задвигается в тень, в глухой угол собственной души. И я уступил ему место, став всего лишь зрителем, заложником в своём теле.

А на передний план хлынула лавина древнего нечеловеческого сознания. Оно было холодным, безжалостным и бесконечно могущественным. Моё змеиное тело внезапно замерло, а затем начало стремительно меняться, вновь превращаясь в некое подобие человека.

Преображение заняло буквально мгновение. Где секунду назад был громадный змей, готовый к атаке, теперь стоял он — Чума, Первый Всадник Апокалипсиса. Казалось, что сам воздух вокруг него зазвенел, когда Первый вернул себе привычную форму — высокого крепкого мужчины с ослепительно сияющим венцом на голове.

Левин перестал улыбаться. Его деланное спокойствие куда-то испарилось. Он хоть и был тем еще ублюдком, но ублюдком-учёным, который увидел нечто «первозданное», ту самую силу, о которой ходили лишь легенды. Еще один Всадник, уже третий, которого ему удалось лицезреть воочию, кроме Войны и Голода. Теперь для «полного комплекта» не хватало лишь Смерти.

А вот железная поступь Войны, всего мгновение назад такая уверенная и незыблемая, дрогнула. Он непроизвольно отступил на шаг, и его меч с сухим лязгом чиркнул по полу. Пламя в прорези его шлема пылало уже не только ненавистью — в нём читался еще и первобытный страх, который он усиленно старался запрятать поглубже.