lanpirot – Товарищ "Чума" 13 (страница 35)

— Глаша… — прошептал я её имя.

И голос, прозвучавший из моих уст, был настолько тихим, хриплым и надломленным, что я сам его не узнал. Но я точно знал, что в этот самый миг Руслан Перовский, товарищ Чума, любящий муж, друг и человек, который звучит гордо, наконец вернулся из небытия. Надолго ли, навсегда ли — я не знал. Но против настоящей Любви не выстояла даже вся мощь Первого Всадника.

Она замерла, еще не веря. Ее широко раскрытые глаза изучали мое лицо, выискивая в нем хоть крупицу обмана, хоть намек на ту чудовищную личину, что была здесь мгновением раньше. Ее рука, все еще инстинктивно лежавшая на животе, медленно, будто против воли, дрожа, поднялась и потянулась ко мне. С вопросом и робкой надеждой.

И я сделал еще один шаг. Всего один. Раздававшийся гулко под сводами храма. Но на этот раз это был шаг человека. Я опустился перед ней на колени и склонил голову. Мое движение было неуклюжим, медленным, будто я заново учился управлять своим телом. Я наклонился к ее животу, к той жизни, что билась под сердцем моей Глаши. И коснулся его лбом.

И моя грешная душа взорвалась чувствами, которые я не испытывал с момента слияния с Всадником. Они затопили меня полностью, смывая последние остатки нечеловеческой сущности, всё ещё продолжающей цепляться за меня. Они обожгли меня живительным огнем, возвращая всё, что было утеряно. Это было больно, мучительно и прекрасно.

И тогда ее пальцы коснулись моих волос. Сначала осторожно, почти невесомо, будто боясь спугнуть.

— Рома… — Её голос сорвался на шепот, хриплый от слез. — Это… действительно ты?

Я не смог ответить. Я лишь поднял на нее лицо. И она увидела в моих глазах всё. Весь пройденный ужас. Всю борьбу. И всю ту любовь, что оказалась сильнее даже Высших Сил.

Она медленно опустилась рядом со мной на колени, не отпуская моей головы, прижимая мое лицо к своему плечу. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, а ее слезы текли по моей шее, обжигая кожу. Мы долго сидели так, обнимая друг друга среди свечей и ликов святых, двое любящих сердец, нашедших друг друга даже на краю Апокалипсиса. И впервые за долгое время я опять чувствовал стремительный, горячий и прекрасный бег времени. Нашего с ней времени, которое теперь у нас не сможет никто отнять.

Глава 21

Мы поднялись с холодного каменного пола, поддерживая друг друга. Ее рука в моей была маленькой, хрупкой, но именно она вела меня теперь, а не я ее. Я был ее тенью, ее защитой, ее мужем. Мы вышли из храма. Ночь встретила нас не зловещей мглой, а тихим, белым снегом, медленно падающим на землю, словно очищая её от скверны.

И тут же, из-за белой пелены, возникли тени. Не враждебные, а знакомые до боли фигуры, которых я узнаю даже по силуэтам. Первым к нам бросился Ваня Чумаков. Он, казалось, не шёл, а летел по снегу, и прежде чем я успел что-то сказать, он схватил меня в медвежьи объятия, сжимая с такой силой, что захрустели кости. Он словно чувствовал на расстоянии, что я — не Всадник. Я — это опять просто я, товарищ Чума…

— Командир! Ромка! — Его голос сорвался на высокую, но счастливую ноту. Он отстранился от меня, держа меня за плечи, и его простодушное лицо расплылось в самой дурацкой и прекрасной улыбке, которую я когда-либо видел. — Я знал! Чёрт возьми! Знал, что ты так просто не сдашься! Ромка, черт, — он вновь сжал меня в объятиях, — как же я счастлив, что это ты!

Я лишь кивнул, похлопывая его по спине, но мой взгляд уже был прикован к остальным — к тем, кто не побоялся выступить единым фронтом против самого Всадника Апокалипсиса. Они не знали, получится ли у них что-нибудь, или они умрут, но они решили бороться за мою душу до последнего.

Ближе всех ко мне оказался профессор Трефилов. Я встретился глазами с его острым, умным взглядом за стеклами очков. И мне показалось, что его глаза были влажными. Бажен Вячеславович спокойно стоял, не кидался навстречу, но его тонкие губы дрожали в едва заметной, но самой искренней улыбке, которую я когда-либо видел. Он молча поднял руку в знакомом приветственном жесте, и в этом жесте было всё: и радость, и облегчение, и гордость за меня.

Отец Евлампий — мой давний бородатый соратник, с которым мы когда-то стояли по разные стороны «добра» и «зла». Но оказалось, что и «добро» может быть боевым и с огромными кулаками, а «зло» нести свет и стоять за справедливость. Я вгляделся в его уставшее лицо, обезображенное новым уродливым шрамом — оно сияло неземным светом. Того и гляди, разродится батюшка потоком Божественной Благодати. Монах перекрестил меня дрожащей от холода и волнения рукой.

— Господь милостив, — произнёс он тихо, — услышал наши молитвы. Добро пожаловать домой, товарищ Чума.

И, наконец, мой взгляд упал на митрополита Алексия. Церковный иерарх стоял чуть поодаль, величественный и спокойный, но в его глазах плясали огоньки такого человеческого счастья, что это значило куда больше любых слов. Он медленно подошел, возложил свою благословляющую руку мне на голову, а затем на голову Глаши.

— Живите счастливо, чада мои! — тихо и ясно сказал он. — Любовь всегда сильнее даже самой великой напасти. Это поистине великая сила, ведь не даром сказано: Бог есть Любовь! Низкий поклон вам обоим за эту победу!

И в этот миг, под белым очищающим снегом, в кругу этих людей: бойца, ученого, мракоборца и пастыря, я окончательно понял — это была не просто встреча. Это было возвращение. Не в какое-то определённо место, а к людям. К тем, кто боролся за меня, верил в меня, ждал меня, не взирая ни на какие трудности.

Товарищ Чума вернулся не просто к жене и ребёнку — он вернулся к друзьям, к соратникам, к людям. Он вернулся к самой жизни, за которую отныне будет бороться до последнего вздоха. Глаша крепче сжала мою руку, и я почувствовал, как по её пальцам передаётся та же дрожь облегчения и радости.

И тут из снежной мглы, клубящейся за спинами моих друзей, возникла еще одна фигура. Невысокая и худая, одетая чересчур легко — не по сезону, да еще движущаяся с неестественной для живого человека резкостью и угловатостью. Прежде чем я успел понять, что происходит, она была уже рядом.

Холодный воздух, пропитанный острейшим запахом могильного праха и сырой, земли ударил мне в ноздри. Медвежьи объятия Ромки были жаркими и полными жизни. Эти же — обожгли ледяным холодом промерзшего на морозе мёртвого тела. Длинные, костлявые пальцы вцепились мне в плечи железной хваткой.

— Внучек… — прошелестел над самым моим ухом такой знакомый и родной голос. — Вернулся, пострел…

Это был Вольга Богданович Перовский. Мой пра-пра-пра- и еще сколько-то там прадед. Он уже давным-давно умер, но был поднят из могилы духами предков и назначен хранителем нашего княжеского рода. Его я тоже был рад видеть в добром здравии, если можно применить такой эпитет к тому, кто уже давно мёртв.

— Дед?.. — Я попытался отстраниться, чтобы разглядеть его неподвижное восковое лицо с застывшими мутными глазами. — Как?.. Как ты смог покинуть усадьбу?

Костяные пальцы сжали мои плечи еще сильнее. Взгляд «бельмастых» глазниц, казалось, смотрел куда-то сквозь меня, но я точно знал, ничто не укроется от его взора.

— Не покинул бы, — ворчливо произнёс он, — если бы речь шла о чём-то менее важном. Но я не мог доверить судьбу моей невестки и её нерождённого ребёнка никому. Уж тем более, не оставил бы её на растерзание какому-то Всаднику Апокалипсиса, — он с нескрываемым презрением выдохнул это слово. — На мне, вернее на тебе, а верее на нём, — он указал на большой живот Глаши, — надежда и долг нашего рода! — На его лице, казалось, на мгновение дрогнула тень чего-то древнего и забытого — нежности.

Он повернул свою голову ко мне с тихим хрустом — его мертвые мышцы задубели на морозе. Будь мороз посильнее — они вообще в камень могли превратиться. И пришлось бы моему старику придумывать что-то магическое, чтобы заставить их двигаться.

Я смотрел на этого мертвеца, прорвавшегося сквозь все преграды между мирами живых и мёртвых, ради защиты ещё не рождённой жизни, и понимал, вернулся «к жизни» не только я сам. Вернулась моя странная, ужасная и прекрасная семья — живые и мёртвые, святые и грешные — все здесь, все вместе. И пока они есть, меня не одолеть Первому Всаднику, как бы он не старался.

И Глаша… Моя ненаглядная супруга не отпрянула от леденящего холода мертвеца. Наоборот, она положила свою маленькую тёплую ладонь поверх его костлявой, и белой от мороза руки, всё ещё лежавшей на моём плече.

— Спасибо, дедушка, — тихо сказала она. — За то, что не оставил нас.

И в этот миг что-то произошло — какая-то энергетическая волна прошила воздух над монастырём. Снежная мгла рассеялась, и над нами пронзительно и ясно засияла полная луна, осветив нашу странную компанию — живых, мёртвых, святых и грешных. Но не взирая на все эти отличия, мы были вместе. И это значило, что мы уже победили. Но кто-то явно не желал этого понимать.

Над двором монастыря мелькнула какая-то быстрая тень, и я успел почувствовать лютую злобу, идущую от неё в нашу сторону. Но кто или что это было, я рассмотреть не успел — слишком стремительно она над нами пронеслась и скрылась в ночной темноте.

Тень пронеслась над нами с такой скоростью, что больше походила на сгусток мглы, вырвавшийся из самой преисподней. Она пролетела с тихим, леденящим душу свистом, похожим на звук рассекаемого клинком воздуха. И от неё исходил такой поток концентрированного ужаса, такой древней и слепой ненависти, что у меня по коже пробежали крупные колючие мурашки.