lanpirot – Товарищ "Чума" 13 (страница 34)

Отец Евлампий, боевой монах и православный инквизитор, владеющий Божественной Благодатью. С ним я познакомился еще в свою бытность ведьмаком. И ведь он мог меня тогда легко уничтожить, ведь семена Всадника в тот момент еще основательно не проросли в этом сосуде.

Но боевой монах смотрел на ситуацию немного иначе, чем большинство его «коллег по вере». И взгляд его был незашоренным церковными догмами и не делил весь мир только на чёрное и белое. И он не уничтожил проклятого ведьмака, как был должен. Мало того — монах, обласканный самим Создателем посредством Божественной Благодати, стал боевым товарищем ведьмака и его другом.

Лицо батюшки, изуродованное свежим шрамом, едва заметно дрогнуло, когда я взглянул и в его глаза. В этих глазах не было страха, он уже давно разучился бояться — там обитала лишь вселенская скорбь. Он смотрел на меня не как на монстра, а как на живое воплощение самой горькой религиозной притчи — последствие греховной жизни всего человечества.

Обветренные губы монаха беззвучно что-то шептали. Возможно, молитву, а, возможно — что-то иное. Но я чувствовал, как каждое слово священника обжигает мою новую сущность, словно капли раскалённого свинца. Не знаю, как ему это удалось, но еще ни один смертный не смог причинить мне подобного дискомфорта.

И это ни разу не было похоже на Божественную Благодать — она не могла причинить мне вреда. А этот монах — смог. Это было для меня не смертельно, просто отец Евлампий таким способом пытался изгнать Всадника из тела своего друга. Но его усилия были напрасными — разделить нас на сегодняшний день мог разве только Всевышний.

Митрополит Алексий стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. А лицо было настоящей маской невозмутимости. Но я чувствовал, что за этой маской бушевала настоящая буря эмоций. Но он молчал, сжимая посох побелевшими пальцами, и мысленно взывал к Господу, чтобы Тот не оставил их милостию своей.

Профессор Трефилов, гениальный учёный, с которым нас тоже много связывало — побег из фашистского плена, совместная работа в новом ведомстве силовиков-энергетиков, новые открытия, новые горизонты науки и магия, которую Бажен Вячеславович считал тоже, не иначе, как одной из научных дисциплин.

Его реакция была иной — не скорбной, а даже пропитанной жгучей интеллектуальной страстью. Его острый, пытливый взгляд, лишенный всякой набожности, впился в меня с хищным, почти безумным и маниакальным интересом. Там, где другие видели Конец Света, он видел феномен и научную сенсацию.

Его мысли звенели, как натянутая струна: нужно наблюдать, фиксировать, анализировать! Его пальцы неосознанно поглаживали ребро потрепанного блокнота в кармане робы, в который он позже занесёт все свои наблюдения и размышления на мой счёт.

Он не видел в моих глазах пустоты — он видел неисследованную Вселенную, новую главу в Книге Бытия. А в его собственных глазах стоял не ужас, а священный трепет первооткрывателя, стоящего на пороге открытия величайшей тайны человечества. И он готов был принести меня, да и самого себя заодно на алтарь настоящего Знания.

Я позволил им всем заглянуть в себя. Я стал зеркалом, отражающим их страхи, их надежды и стремления. Их молчание было громче любого крика. Они не приблизились, не заговорили. Они просто стояли, каждый в своей пропасти, пролегшей между ними и мной. И я понял, что наши пути разошлись — такого меня они уже не примут.

— Так зачем вы меня призвали? — вновь спросил я, добавив голос немного металла и силы. — Не вижу, чем вы можете отсрочить неизбежное…

— Там… — неожиданно выступив вперёд, произнёс Ваня, указав рукой на храм.

Я повернул голову, последовав за жестом руки Чумакова. Храм стоял неподалеку, величественный и безмолвный, его купола упирались в свинцовое небо. От него исходило слепящее, почти физическое сияние — то была Божественная Благодать, накопленная за столетия непрестанных молитв, источаемая намоленными иконами и святынями.

Это сияние било по моему зрению, не давая разглядеть, что скрыто же за его стенами. Такая простая уловка, но она оказалась весьма эффективной. Не говоря ни слова, я двинулся вперед. Мои шаги, тяжёлые и мерные, отдавались гулким эхом в замкнутом монастырском дворе, отражаясь от высоких кирпичных стен.

Десяток высоких каменных ступеней, стёртых за столетия ногами тысяч паломников, я преодолел за пару шагов. Свечение нарастало, слепя глаза — ими я уже почти не видел. Но я всё-таки переступил порог — ведь Божественная Сила, пропитывающая стены этого древнего храма, не была мне противна. Просто я её весьма остро ощущал.

Воздух внутри был густым, как мёд, и звенел возвышенной тишиной, какой не знает «внешний мир». Божий храм был насыщен запахами воска, ладана и древнего камня, впитавшего само дыхание Веры. Своды храма уходили ввысь, в полумрак, где лики святых с фресок взирали на меня с непередаваемой скорбью.

Я стоял под этими сводами, Первый Всадник, несущий конец всему живому на земле, и чувствовал величайшую иронию мироздания: я — Сила, способная обратить в ничто целые города, бессильна перед тихой и неколебимой Верой. И именно против настоящей Веры вся моя мощь оказалась бессмысленной.

И тут мой взгляд, преодолевая слепящее сияние, выхватил ее. В дальнем приделе, у раки с мощами какого-то святого, стояла женщина. Не молодая, но и не старая. Высокая, красивая, с гордо посаженной головой, но с безмерной усталостью на лице, которую не могли скрыть даже тени от подрагивающих горящих свечей.

Ее руки инстинктивно оберегали заметный округлый живот, где билась новая, еще не знающая мира жизнь. И в этой жизни чувствовалась великая сила, о которой я тоже знал.

Женщина не заметила меня, когда я вошел под своды этого храма. Ее глаза, полные слёз и тревоги, были опущены. Она пришла сюда искать защиты, вымаливать спасение для меня… Вернее для того, кем я когда-то был. Она верила. Она надеялась. Она любила.

И вот ее взгляд поднялся и встретился с моим. Сначала в ее глазах вспыхнула надежда, чистая и яркая, как пламя свечи. Узнавание. Любовь. Ее губы дрогнули, пытаясь сложиться в шепот моего имени. Но через мгновение надежда была раздавлена.

В моих глаза она не разглядела любимого человека. Она увидела Всадника, облаченного в такие милые и знакомые ей черты. Она увидела бездну в моих глазах и отражение иного, чужеродного сознания в моем взгляде. Из ее груди вырвался не крик, а тихий стон, полный такой вселенской скорби, что даже холодные камни храма, казалось, заплакали от горя.

Похоже, что и её вера в чудо столкнулась с чудовищной реальностью. Она стояла, не в силах пошевелиться, парализованная ужасом от понимания, что того, кого она любила, больше нет в этом теле. Мы молча смотрели друг на друга — она, воплощение самой жизни, несущая в себе ее продолжение, и я, воплощение ее конца.

И в этой молчаливой встрече взглядов была вся трагедия мира: любовь, оказавшаяся сильнее смерти, и смерть, на мгновение вспомнившая, что такое любовь. Я отступил на шаг, пока еще не понимая, что со мной происходит, а только чувствуя, что внутри меня, в той глубине, где должно было быть лишь ледяное сознание Первого Всадника, что-то дрогнуло.

Этот тихий стон, этот безмолвный ужас в ее глазах — он пробился сквозь мою броню и достиг того самого места, где под толщей пепла все еще тлели остатки Романа Перовского. Где хранилась память о ее смехе, о тепле ее руки на моей щеке, о тех вечерах, когда мы мечтали о будущем.

'Нет! — пророкотал во мне голос Всадника. — Это слабость! Это тлен! Это та самая человеческая немощь, обреченная на уничтожение!

Но это были уже не просто слова. Это была борьба. Внутренняя битва титанических масштабов, невидимая и беззвучная для внешнего мира. Моя сущность, моя новая природа, восставала против этого всплеска. Она стремилась раздавить его, растворить в себе, как всегда делала с любым проявлением чего-то личного, чего-то живого.

Я чувствовал, как моя воля, та самая, что легко изменяла реальность, обрушивается на эту искру, пытаясь ее затушить. Но слезы женщины жгли меня изнутри. Ее любовь, чистая и сильная, жгла еще сильнее. И этот парадокс — любовь к тому, кого больше нет — стал тем самым клином, что вновь расколол меня надвое.

Воспоминания не приходили потоком. Они вгрызались. Обрывками. Кусочками. Ее улыбка утром. Ее серые, всегда теплые глаза. Как она злилась, когда я засиживался в лаборатории. Как пела тихо, готовя ужин. Как сказала мне о ребенке, и в ее голосе был такой восторженный страх и такая бесконечная нежность.

Каждое воспоминание било в меня острой иглой. Каждый образ — раскаленным железом. Они прожигали насквозь холодную оболочку Всадника, причиняя уже «мне-ему» невыносимую, чудовищную боль. Боль едва не потерянной любви. Боль даже осознания того, что я мог потерять

'Перестань. Одумайся. Ты можешь повелевать самой Вечностью! — долбил голос в моей голове, но он с каждым мгновением звучал глуше, прерывистее.

Зачем мне вечность, если рядом со мной не будет её? Я смотрел на ее живот. На жизнь, которая росла внутри моей женщины. И понимал, что именно она и была единственным смыслом, который я когда-либо искал в своей жизни и нашел.

Всадник отступал. Его бесконечная мощь таяла перед конечным, хрупким, самым мощным чудом — чудом любви. И тогда я сделал шаг вперёд. Не тяжелый и мерный, каким входил сюда, будучи совершенно другим существом, а легкий, скользящий и свободный. Своды храма неожиданно перестали давить, а сияние Благодати померкло, оставив лишь пламя обычных свечей.