lanpirot – Дотла (страница 1)
Lanpirot
Дотла
Глава 1
Пыль, черт бы её побрал! Опять эта грёбаная вездесущая пыль! Она повсюду. Она летает в солнечных лучах, временами заглядывающих в моё одинокое жилище, оседает на полированную поверхность мебели, на корешки книг и на рамки фотографий. Эта пыль совсем не похожа на желто-коричневую и хрустящую на зубах пыль афганских дорог, на красноватый «песок» Анголы или грубую и острую, словно мелкий наждак никарагуанскую пепловую пыль.
Обычная домашняя пыль тихая и незаметная, можно даже сказать – уютная и пушистая. Она не запорашивает глаза, не въедается в кожу, не забивает рот и нос так, что не продохнуть без защитной повязки. Она безобидная, эта домашняя пыль. Я уже давно с ней не борюсь, хоть она меня и весьма раздражает.
Не то чтобы у меня совсем не было на это сил или времени, нет – просто это мой маленький персональный ад, знак неумолимого времени, которое равнодушно стёрло меня в такую же мелкую невесомую труху. Я подобен ей во всём – серый, древний и никому не нужный старикан. Но, на разменянном десятом десятке лет это, в общем-то, и не мудрено.
В последние годы именно она — мой главный собеседник. Молчаливый, но честный. Она не притворяется, не льстит, не ждёт от меня ничего. Она просто есть. Мы научились понимать друг друга, я и пыль. Мы оба — тихий итог когда-то бурно кипевшей жизни. Выпавший в отстой сухой осадок. И ей так же, как и мне, остаётся только молча ждать, когда придёт большой Ветер и развеет нас обоих в полное ничто.
Поднялся на ноги медленно, с расчётом, как сапёр на минном поле. Одно неверное движение – и спину скрутит приступом радикулита, либо суставы прострелит артрит. Девяносто три – это вам не возраст, это срок годности, который, к тому же, уже давно истёк. Тело стало ненадёжным и немощным: то скрипит, то отказывает, то жутко ноет по ночам, бередя старые раны.
А память, чёрт бы её побрал, наоборот, работает с предательской чёткостью, вытаскивая откуда-то из подсознания такие моменты, которые я хотел бы забыть. Комната проплывала перед подслеповатыми глазами - эти стены помнили всё. Помнили, как здесь пахло пирогами, когда еще была жива моя благоверная.
Помнили голос дочери и внучки, которая теперь звонит раз в месяц из Сан-Франциско, с другого конца света. Но её звонки – это набор вежливых, осторожных фраз, будто она говорит с ребёнком или с душевнобольным. Может, я и есть душевнобольной?
Ведь предлагала же она мне перебраться к ней «за бугор», только вот я наотрез отказался. Умереть там, в чужой стране, среди чужих лиц и «пластиковых» улыбок? Нет. Всё, что я когда-то любил, всё, что защищал, все, кого хоронил - здесь, на этой и в этой земле. И я здесь тоже останусь. Навечно. С моими родными и любимыми.
Пополз на кухню, хоть и нет у меня с утра аппетита, но надо хотя бы кружку чая осилить. Заварка в чайнике со вчерашнего дня. Экономлю, хоть пенсия у меня и хорошая, с надбавками за «заслуги перед отечеством». Заслуги… Да я жалею, что дожил… Дожил до того, чтобы увидеть, во что превратили мою великую страну - СССР.
Глоток чая обжёг губы и язык, но я этого не заметил. Мне было горько и стыдно, от осознания того, что я ничего не смог бы изменить – слишком мелкая сошка, чтобы остановить столь глобальные политические процессы. Да и не было меня на родине в самый ответственный момент… Только на стене моей кухни осталась пожелтевшая от времени карта. Но не с нынешней Россией, а с той, настоящей страной.
Красная, могучая, великая. Мы её собирали по крупицам, склеивали из осколков, отстаивали в боях, поливали кровью, не жалея собственных жизней. А они… они её просто разменяли на джинсы, иномарки и виллы за бугром. Предали и продали!Как по мне, это самое страшное предательство – предательство своего народа.
Перебрался в комнату, включил старенький телевизор. Мелькают картинки. Какой-то блёклый депутат с мёртвыми глазами взахлеб говорит о возрождении. О каком возрождении может идти речь, когда у нас опять господа, а не товарищи? Когда презренные деньги, а не справедливость поставлены во главу угла?
А Идея? Великая Идея о всеобщем равенстве и братстве, ради которой мы готовы были умирать, ради которой гибли мои отцы и деды в Гражданскую, а товарищи - в Великую Отечественную и после… Её выбросили на свалку истории, как использованную упаковку. Просрали. Просто взяли и просрали всё, ради чего жили и умирали поколения. Сволочи!
Да, я – коммунист! Но не из этих, нонешних, что сохранили лишь название, утратив саму суть… Когда-то это слово гремело, как набат, и было смыслом жизни, дорогой к свету, даже оружием. Не даром же фрицы первыми расстреливали именно комиссаров и коммунистов. Это сейчас оно стало ругательством для одних и поводом плоских шуток для других.
Я же - музейный экспонат. А для меня - это все так же единственно верный взгляд на мир. Я видел слишком много, чтобы усомниться в верности Идеи. А Идея не виновата, что люди оказались настолько слабы.
Неожиданный звонок в дверь вырывал из мрачных мыслей. У меня редко бывают гости. Разве что соцработник, бойкая девица Лида, раз в месяц проверяет, не отправился ли я к праотцам, как она однажды обмолвилась по телефону, думая, что древний старикан, который старше, чем окаменевшее дерьмо мамонта, не слышит.
Но она была несколько дней назад и в этом месяце я её не ждал. Может, почтальона какого с квитанцией занесло? Так не носят мне никакие квитанции уже давно. А коммуналку мне Лида оплачивает с моей банковской карты через Интернет.
Делать нечего, пошёл открывать, цепляясь пальцами за дверные косяки. За дверью обнаружился молодой парень (для меня они все сейчас молодые, будь им даже за полста) в дорогой куртке, с чрезмерно гладким и сытым лицом.
– Пётр Иванович? – Завидев меня, он слащаво улыбнулся. – Я из социального фонда «Быр-быр-быр», - неразборчиво добавил он. - Готовим материал о ветеранах… великой отечественной и э-э-э… ветеранах спецслужб. Хотели бы взять у вас интервью, ведь вы же орденоносец и…
Смотрю на него пристально и вижу в его глазах не интерес, а какой-то холодный шкурный расчёт. Я для него словно редкий экспонат, этакий реликт. Диковинка из прошлого, которую можно выставить для всех напоказ. Только мне вот такой популярности и даром не нать, и с деньгами не нать.
– Каких еще спецслужб? – спрашиваю я, и голос мой скрипит, как ржавые петли дверях.
– Ну, вы же воевали и работали в… – Он понижает голос, хотя лестничная клетка пуста, и нас никто не слышит. – В ГРУ. В те еще славные советские времена.
Сука! «Славные советские времена». Да меня тошнит и трясёт только от одной этой фразы. Все, кому не лень, теперь все вспоминают о «славных советских временах», которые сами же и спустили в унитаз. Хотя, именно этот пацан не виноват – он тогда еще и не родился даже.
– Ничем не могу помочь, молодой человек, – довольно резко произнёс я, начиная закрывать дверь.
– Но, Пётр Иванович! История! Мы должны сохранить память для потомков! – навязчиво произносит он, пытаясь всунуть в проём ботинок.
Я с силой пнул его по ноге.
– Мне с вами не о чем говорить… – рыкнул я, уже почти закрыв дверь.
Но в этот самый момент я замер, уловив в воздухе какой-то подозрительный запах.
– Стой! – Окликнул я «журналиста», уже собиравшегося уходить.
Он замер в недоумении. Я глубоко втянул носом воздух. Да, я не ошибся – пахло дымом. Но не привычным запахом табака из квартиры напротив, и не вонью от пригоревшей на плите еды. Это был тяжёлый запах горящего пластика и древесины. Запах настоящего пожара. Пока еще слабый, но…
– Чувствуешь, гарью пахнет? – спросил я, вглядываясь в ухоженное лицо незваного гостя.
Тот на мгновение растерялся, а затем тоже насторожено принюхался.
– Действительно пахнет… – Кивнул он, и его голос прозвучал уже без идиотской слащавости. – Кажется, это где-то рядом...
Он сделал шаг назад, окидывая взглядом площадку. Запах же с каждой секундой нарастал, становясь всё более ощутимым и густым. В воздухе уже явно висела лёгкая дымная взвесь, заставляющая першить в горле.
– Смотрите! – Его голос дрогнул, и он указал рукой на дверь соседней квартиры.
Из-под порога и из щели между дверью и косяком тонкими, извивающимися змейкми выползали едва видимые струйки серого прозрачного дыма. Они медленно и неуклонно ползли вверх, собираясь в облачко под самым потолком.
Тип из социального фонда испугано засуетился, его деловая хватка куда-то моментально испарилась.
– Там же люди могут быть… – испугано выдохнул он, и в его глазах читался неподдельный, животный страх. – Что делать?! Звонить в 112?
– Звони! – рявкнул я. – Быстро!
Сам же я рванулся к соседской двери, с силой дёргая за ручку. Заперто.
– Эй! Вы там! – закричал я, изо всех сил колотя ладонью по металлическому полотну, оказавшемуся теплым, даже горячим. – Открывайте! Пожар!
В ответ из-за двери донёсся лишь какой-то невнятный крик и детский плач. Струйки дыма стали гуще и чернее. Медлить было нельзя. Я точно знал, кто живет за этой дверью. Мать-одиночка, разбитная разведенка, сменившая за свою жизнь чуть не с десяток «мужей». Трое детей от разных отцов, которых она частенько оставляла одних. Черт знает, что они там устроили!
Адреналин, старый знакомый, про которого я уже и позабыть успел, резко и болезненно впрыснулся в старческие сосуды, заставив на мгновение забыть о ноющем и немощном теле. Не раздумывая, я оттолкнулся от двери и ринулся назад, в свою квартиру.