Лана Рокошевская – Последняя де Валькур (страница 17)

Первые дни были адом постоянного страха. Каждый вельможа, каждый офицер королевской гвардии казался агентом Фронтенака. Но постепенно она начала ориентироваться в этом муравейнике. Она узнала, что герцог де Фронтенак должен прибыть в Версаль через неделю для отчёта перед королём о состоянии финансов. Это была её возможность.

С помощью одной из болтливых фрейлин, подкупленной золотой сережкой (последней из её скудных запасов), Элоизе удалось узнать, где в Версале остановится герцог и кто из его свиты будет его сопровождать. В списке, среди прочих, значилось имя: аббат Морье. Сердце её заколотилось. Враги собирались под одной крышей.

Тем временем, используя доверенную ей горничную для передачи записок старому Бушару (который, в свою очередь, связывался с Габриэлем), она пыталась узнать о ходе операции в Париже. Весточки приходили скудные и тревожные: «Работа идёт. Будь осторожна. Доверие – яд». Последние слова отзывались в ней тревогой. Габриэль предупреждал её не слишком полагаться на Монтеспан.

Однажды вечером, бродя по почти пустым галереям Малых апартаментов, Элоиза неожиданно столкнулась с человеком, выходившим из кабинета королевского географа. Высокий, сутуловатый, в простом, но дорогом тёмном камзоле, с лицом аскета и пронзительными серыми глазами. Это был Жан-Батист Кольбер, министр финансов, главный соперник Фронтенака в управлении казной и… по слухам, тайный недоброжелатель Монтеспан.

– Прошу прощения, мадемуазель, – сказал он сухо, пропуская её вперёд. Его взгляд скользнул по её лицу, и Элоизе показалось, что в нём на мгновение вспыхнул интерес. Не как к женщине, а как к загадке. Кольбер знал всех при дворе. Появление нового, незнакомого лица не могло ускользнуть от его внимания.

– Это я виновата, месье, – поспешно ответила она, делая реверанс.

Он кивнул и прошёл дальше, но этот мимолётный контакт посеял в душе Элоизы новую идею. Что если играть не на одном фронте? Если Монтеспан была оружием эмоций и влияния, то Кольбер был оружием фактов и порядка. Подойди к нему неправильно – и он уничтожит её как соучастницу заговора. Но если найти верный ключ…

План созревал в её голове, рискованный и многоходовый. Она должна была заставить Фронтенака и Морье совершить ошибку здесь, в Версале, на глазах у двора. И для этого ей нужна была не только информация, но и свидетель. Этим свидетелем мог стать поставщик Дюбуа, если Габриэлю удастся его выкрасть. Но как доставить его в Версаль, минуя все кордоны?

Мысль о Габриэле не давала ей покоя. В редких, зашифрованных строчках его записок она читала не только отчётность, но и непрошеную нежность, беспокойство за неё. И сама ловила себя на том, что в самые тяжёлые минуты её мысли обращались не к призрачному образу Сен-Жермена, а к его дерзкому, верному лейтенанту с насмешливыми глазами.

Наконец, день прибытия Фронтенака настал. Весь Версаль замер в ожидании. Герцог въехал во двор с кортежем, достойным принца крови. Рядом с его каретой, на коне, ехал аббат Морье – лицо невозмутимое, взгляд опущенный, но в его осанке читалась уверенность человека, находящегося под самой могущественной защитой.

Элоиза наблюдала за этим с балкона, спрятавшись за колонной. Увидев Морье, она почувствовала, как по спине пробежал холодок ненависти. Это он сломал её отца. Это из-за него они все оказались в этой ловушке.

Вечером был устроен неофициальный ужин в покоях мадам де Монтеспан. Элоиза, как «родственница», получила право присутствовать среди прочей свиты в дальнем конце зала. Фронтенак, облачённый в чёрный бархат, расшитый серебром, был любезен, остроумен, сыпал комплиментами. Но его глаза, маленькие и острые, как буравчики, постоянно метались по залу, оценивая, вычисляя. Его взгляд скользнул и по Элоизе, задержался на секунду – без узнавания, но с лёгким вопросом: кто эта новая девушка в окружении Монтеспан?

Аббат Морье стоял позади него, как тень. Он почти не прикасался к вину, мало говорил, но его присутствие ощущалось, как тихий гул натянутой струны.

Именно тогда Элоиза решилась на первый шаг. Когда гости разбрелись по салону, играть в карты и вести беседы, она незаметно приблизилась к столу, где лежали принесённые герцогом для фаворитки дары – роскошное фламандское кружево и несколько новомодных романов. Рядом лежала его перчатка. Оглянувшись, Элоиза быстрым движением подняла её и сунула за корсаж. Украденная перчатка – пустяк. Но в мире версальских интриг даже пустяк мог стать оружием.

Позже, в своей комнате, она разглядывала трофей. Перчатка из тончайшей лайки, с монограммой «L.F.» (Луи де Фронтенак). И внутри, на кожаной подкладке у запястья, едва заметное пятно – не грязь, а следы чернил, как будто герцог имел привычку, задумавшись, тереть пером по краю манжеты. А рядом с пятном – крошечный, схематичный рисунок, нацарапанный ногтем или остриём: не то латинская буква, не то цифра. Она принесла свечу ближе. Это была римская цифра «V». И рядом с ней – миниатюрный, но отчётливый рисунок… лилии.

Лилии были на гербе короля. Но эта была стилизована иначе. Элоиза где-то видела этот символ. Она лихорадочно рылась в памяти. И вдруг вспомнила. В тетради отца, среди прочих значков, был похожий рисунок. Он стоял рядом с суммой и датой, и отец на полях написал карандашом: «V. фон?».

«V»… «Пятый»? Или инициал? Лилии… Бурбоны. Но стилизация… Её осенило. Такой символ использовали некоторые тайные общества, связанные с алхимией и герметизмом. И одним из самых известных их покровителей при дворе был…

Холодное понимание обожгло её. Она сунула перчатку в потайной карман и потушила свечу. В темноте её глаза горели. Она, кажется, нащупала нить. Но эта нить вела не только к Фронтенеку. Она вела в самое сердце королевской тайны, туда, куда даже Монтеспан боялась заглянуть.

На следующее утро её вызвала фаворитка. Монтеспан была не одна. В кресле у камина, с чашкой шоколада в руках, сидел сам герцог де Фронтенак. Увидев его, Элоиза почувствовала, как кровь стынет в жилах.

– А вот и наша маленькая провинциалка, – сладко произнесла Монтеспан. – Месье герцог проявил к вам интерес, моя дорогая. Он слышал, что вы из Нормандии, как и его старый друг, маркиз де Валькур. Я пожелал лично убедиться, что вы в добром здравии под моей опекой, – закончила мадам де Монтеспан, и её голос, сладкий как патока, скрывал стальную нить предупреждения.

Глава 8. Игра в открытую

Элоиза почувствовала, как пол уходит из-под ног. Весь воздух в комнате словно выкачали. Она сделала низкий, почти механический реверанс, опустив взгляд к паркету, усыпанному инкрустациями в виде солнечных лучей.

– Ваша светлость слишком добра, – прошептала она, обращаясь к Фронтенаку, и тут же поправилась, – то есть, месье герцог. Я польщена вашим вниманием.

Герцог поднялся с кресла. Он был высок, и его чёрный камзол поглощал свет от камина. Он медленно приблизился, и Элоиза ощутила на себе тяжесть его изучения – не взгляда, а именно изучения, как энтомолог рассматривает редкий экземпляр жука.

– Встаньте, дитя моё, – сказал он. Голос у него был глуховатый, без тепла, но и без явной угрозы. – Мадам де Монтеспан права. Ваш отец и я когда-то пересекались по делам службы. Печально, до чего он дошёл. Измена… страшное пятно на чести рода.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Рука в кружевном манжете была сухой и холодной, как чешуя. Элоиза коснулась её кончиками пальцев, стараясь не вздрогнуть.

– Я верю в невиновность отца, месье, – сказала она, поднимая глаза и встречая его пристальный взгляд. Вблизи его лицо было изрезано морщинами, но не от смеха – от постоянного напряжения и расчёта. Маленькие, глубоко посаженные глаза казались буравчиками, готовыми просверлить её череп и выудить мысли.

– Вера дочери делает вам честь, – кивнул Фронтенак, отпуская её руку. – Но королевский суд руководствуется доказательствами. Увы, они неоспоримы. – Он сделал паузу, обводя взглядом роскошный будуар фаворитки, будто оценивая обстановку. – Странно, однако, что вы оказались здесь, при дворе. После такого удара судьбы большинство дочерей удалились бы в монастырь или к дальним родственникам в провинцию.

Ловушка захлопывалась. Элоиза чувствовала, как Монтеспан наблюдает за ней, наслаждаясь спектаклем. Она была пешкой в их игре, и сейчас оба игрока проверяли её на прочность.

– Провинция, месье герцог, для меня теперь закрыта, – ответила Элоиза, вкладывая в голос дрожь искреннего отчаяния. – Имя Валькур там опозорено. Мадам де Монтеспан, по великой милости своей, предложила кров дальней бедной родственнице. Я лишь надеюсь переждать бурю и… может быть, со временем смягчить участь отца милостями, которые так щедро раздаёт наш король по ходатайствам достойных особ.

Лесть была двойной, адресованной обоим. Фронтенак усмехнулся уголком тонких губ.

– Красиво сказано. Вы явно не унаследовали прямоту вашего отца, мадемуазель. Он всегда рубил правду-матку, что, увы, и погубило его. – Он повернулся к Монтеспан. – Вы берёте на себя большое бремя, Атенаис. Держать при себе дочь осуждённого за измену… Это может дать пищу недобрым языкам.

– Мои языки умеют кусаться больнее, Луи, – парировала фаворитка, играя веером. – А я ценю преданность. Девочка вызывает у меня жалость. И она достаточно умна, чтобы быть благодарной. Не так ли, Элен?