Лана Мэй – Закат Ярила (страница 18)
– Нет, – с досадой ответил Пересвет и поник. – Она с подружками была, а я…вспоминать больно. Образно выражаясь – упал в грязь лицом. Леля показалась мне доброй и весёлой девушкой. Я ей в подмётки не гожусь.
Ступая впереди него, Благиня рассмеялся и вовремя отогнул толстую ветку, которая бы с лёгкостью могла уложить его спутника на лопатки. Он добродушно ответил, всё ещё разгоняя опасные преграды взмахами сильных рук:
– Ой ли, парень. Не бай попусту, ладный ты. Пущай хлипкий, аки моя дверь, тощий, аки былинка, да с девкой схож. Пущай! Не беда! Глядеть в нутро требно, в нутро самое, – Благиня с улыбкой ударил себя кулаком в грудь. – Молви ей слово, ежели свидитесь. Из отрока мужа делает не баса. Воины наши тоже, ежели б душой кривили, домой бы не ворощались.
– Кстати, о воинах…, – Пересвет вспомнил неудачную встречу с компанией здоровяков. – Какое серьёзное дело они вчера с Ведомиром обсуждали?
Травник снова ему улыбнулся, но уже не совсем искренне и, помедлив, ответил:
– Не ведаю, Пересвет. Как на духу, не ведаю. Вопрошай у старейшины.
Его напряжённым, словно с усилием выдавленным словам Пересвет не поверил. Выйдя к подлеску возле соснового бора, они быстро нашли тропу к деревне.
На крыльце избы травника толкались три болезненно худых мужика, с которых едва не спадали широкие портки, и две девушки, совсем ещё юные. Лица и руки девушек сплошь покрыты красной сыпью, которую они яро расчёсывали с выражением крайней ненависти к прицепившейся дряни. Ветрянка, – заключил внутренний доктор Пересвета. В детстве он болел этой неприятной болячкой, как и все дети, что его окружали, а потому мог безошибочно определить её у других. Вслух говорить не стал, ибо это работа знахаря. Кроме того, ему должно быть виднее, какие в этом веке болячки и как от них следует лечиться.
– Поветрие, – констатировал Благиня, видя заинтересованный взгляд гостя. – Небось, Сиверко принёс. Зима богата на заразу.
– Знаешь, как лечить?
– Не веруешь в силу мою? – лекарь обратил на Пересвета полные шутливой обиды очи.
– Верю. Дело в том, что у нас есть похожая болезнь. Мы называем её ветрянкой или оспой. Я переболел такой в детстве. Ходил неделю с пузырями, чесался. Лихорадило жутко.
– Е-хе-хе, – вздохнул травник, – времечко идёт, а зараза не меняется.
Тем временем, деревня наполнилась гомоном людей, что пробудились от долгого сна и принялись за работу. Весёлая детвора бегала вокруг загона, гоняла местных кошек и играла во что-то наподобие салочек. Мужчины, снарядившись топорами и луками со стрелами, пошли в сторону леса. Женщины занимались домашними делами. Несколько дородных тёток понесли за частокол лохани с грязным бельём. Девушки же торопились в ткацкую избу, к Фетинье. Блеяли овцы, мычали коровы и кудахтали куры – живность требовала от хозяев утренний корм. Высоко в голубом небе плыли белые барашки, временно закрывая тёплое светило.
Любозень ожила.
Знахарь подошёл к пациентам и твёрдо, но доброжелательно сказал:
– Расступитесь!
Внемля его просьбе, больные разошлись по сторонам, освобождая дорогу мужчинам. Девушки с любопытством глазели на чужака, и даже позабыли о чесотке. Мужики будто смотрели сквозь него, только в затылок Благини, переступающего порог своей избы. На осунувшихся лицах лежала печать изнеможения и давней, изматывающей боли. Они искали помощи.
Зайдя в дом, Благиня махнул рукой в сторону лавки, и Пересвет покорно на неё сел. Травник же вышел к пациентам. Говорил он громко, так, что запределец отчётливо слышал каждое слово:
– Гой еси, люди добрые! Обождите малость. К нам гость далёкий пожаловал, надобно с ним потолковать.
К счастью, возмущённых выкриков или возражений Пересвет не услышал. Все с пониманием отнеслись к просьбе знахаря. Видимо, уважали его тут не меньше, чем старейшину. Низко им поклонившись, Благиня вернулся в избу и закрыл за собой дверь. Он прошёл вдоль комнаты, подбросил в очаг дровишек, и огнивом его разжёг.
– Путь начерчу. Не оброни.
С этими словами травник достал из мешка, лежавшего у столика, кусок бересты и заострённый с одного конца стальной стержень. Он сел на колени перед столом и принялся тщательно что-то выцарапывать на берёзовой коре. Пересвет за ним внимательно наблюдал, стараясь не вмешиваться.
Когда последняя закорючка была выведена, Благиня вернул писало в мешок и с гордостью взял так называемую карту в руки.
– Принимай работу, запределец! Верстал на совесть, бери, изучай.
Он торжественно вручил бересту гостю и осклабился. Пересвет глянул на самодельную карту: плавные линии, прямые, какие-то слова на незнакомом ему языке. Непонятно ровным счётом ничего. Увидев замешательство на лице гостя, Благиня пояснил:
– Буквицы не для тебя. Ежели спросить кого удумаешь – вона прохожие-то и перетолмачат.
– Ага, понял. Спасибо, пойду к Ведомиру, совета спрошу.
– Ступай. И молви ему, пущай ко мне заходит не раз в седмицу. На отшибе-то я живу, а мнится, что он.
– Передам! До встречи.
– Чаю, свидимся есчё, парень. Прес тебе куделе!
В ответ на доброту знахаря Пересвет низко и неуклюже ему поклонился. Травник звучно рассмеялся, но напоследок снисходительно ему кивнул. Гость покинул покосившиеся стены избы под любопытные взгляды бледных, как береста, мужчин, и перешёптывания красных (уже не от ветрянки) девушек. Он затылком ощущал их сверлящие спину взгляды. Оборачиваться не стал, говорить с ними не о чем; они к Благине пришли, лечиться, а не с чужаками лясы точить.
Любозень показалась довольно приветливым местом. Щебетание птиц, свежий лёгкий ветерок и теплые лучи солнца на коже снова окунули Пересвета в детские годы. Здесь, в далёком прошлом, он чаще вспоминал о родной деревне, чем о городе. А что там, собственно, вспоминать? Туманная серая хмарь без сна и отдыха. «У бабули давно не был…Она после смерти деда совсем раскисла», – думал он, шагая по дороге. Ему стало нестерпимо горько. Обещал приехать, а сам застрял там, где чёртово копыто не ступало. Встряхнул головой, чтобы отогнать невесёлые мысли, и прилизал ладонью жёсткие локоны. Из дворов слышались разные звуки: треск разрубаемых дров, звон стали, как при ближнем бое на мечах, стук молота о наковальню, ржание лошадей и галдёж баб, несущих пустые вёдра за частокол. Громко смеясь, за ними бежали дети, и так и норовили спрятаться за мамкиной юбкой, чтобы поглумиться над друзьями. Они высовывали языки и показывали друг другу рожки. На верхушке объёмистой берёзы, у одного из домов, сидели два паренька. Они с задором пуляли из рогатки кусочки углей в кучку девчонок, что шептались на лавочке. Хотели привлечь внимание. Зола испачкала красивые узорчатые одежды, и девочки начали ругаться, оттирая нежными ручками «художества» горе-ухажёров.
На пути к избе Пересвет встретил много новых лиц, и всё гадал, куда подевался Волк. Некоторые мужи смотрели на него с подозрением, другие – с любопытством. Женщины с девушками больше хихикали в сторонке, а кто-то из них заливался краской. Но практически каждый с ним здоровался, кивнув или слегка поклонившись, как делали встарь. Пересвет отвечал вежливой улыбкой и неловко поправлял распущенные волосы, отгоняя их за спину, чтобы не закрывали обзор.
Проходя мимо незнакомых дворов он подмечал для себя, что там происходит: в избе без одной стенки, обливаясь потом, трудится могучий кузнец, обрушивая на наковальню с куском раскалённого металла тяжёлый молот; у другой избы на лавке сидят три девицы-красавицы, вышивают на тонкой ткани узоры, а к ним подходит статная женщина с суровым лицом и указывает на ошибки; пара щуплых высоких юнцов тащит куда-то за дворы снопы сена. На лице Пересвета непроизвольно возникла улыбка: он смотрел на деревенскую жизнь, глотая её, как свежий воздух. Она была незагазованная, без сигнализации, воющей у подъезда, ремонтов с высверливающими душу соседями и вечно бегущих людей. Именно такой жизни ему не хватало. За этим он поехал в заброшенный особняк, за этим наугад полез в самые густые дебри. Ему хотелось послушать тишину, и чтобы рядом никто не жужжал. В конце концов дорога привела его сюда, к допотопной технике и людям, что искренне выражают свои эмоции, не пряча их за маской лицемерия и постоянной беготни, словно белка в колесе.
Вдруг женщины опустили вёдра на землю и уставились вверх, поднося ребро ладони ко лбу и прищуриваясь.
– Глянь-ка, Бава, – крикнула одна из них пробегавшему мимо смуглому мальчишке.
Её подруги тоже кликнули детишек, чтобы те посмотрели в небо. По бескрайнему голубому шатру летели стаи журавлей. Величественные серо-чёрные клинья изящно парили над деревней, возвещая о наступлении настоящей весны. Пересвет тоже поднял голову, несмотря на слёзы от яркого солнца. На золотистой оправе очков заиграли блики, привлекая внимание окружающих. Женщины тут же бросили любоваться на птиц и обступили запредельца.
– Весну нам раннюю принёс, – добродушно ухмыльнулась пузатая женщина с красивым румяным лицом. – Журавлики летают, жди тепла. Слава Всевышнему Роду!
От её заявления остальные всполошились, заулыбались незнакомцу, стали что-то выспрашивать. Пересвет испуганно поправил очки, пробормотал, мол, ему идти надо, и выскользнул из цепких женских рук. Вдогонку они кричали ему благодарности, суеверные люди, но слов он уже не разбирал, торопливо шагая к дому.