Лана Франт – Элементарная Магия. Книга 2. Погружение (страница 21)
Так оно и есть. Но порой Эдварду кажется, что единственное, что их объединяет – половинчатость естества. Отец учит его быстро перемещаться, контролировать ветер, сливаться с воздухом и настраивать свой слух таким образом, чтобы услышать писк мыши в самом дальнем углу сада. Но на этом как будто все их взаимодействие заканчивается.
– Когда-нибудь ты научишься слышать и видеть то, что могут только Воздушные.
– Мысли других? – Эдвард потирает ладошки и хихикает, предвкушая, какое преимущество возымеет над каждым, кто посмеет его задеть.
Мэттью его оптимизма не разделяет.
– Тогда тебе нужно будет учиться абстрагироваться. Учиться управлять этим навыком, регулировать громкость и пороги вхождения…
– Погоди, – младший Экхарт напрягается и задирает голову, – я буду слышать всех без разбора?
Мэттью опускается на одно колено, чтобы Эдвард не напрягал шею, и кладет руку ему на плечо.
– Поначалу так будет. Как только услышишь сразу несколько голосов, при этом рядом никого не будет или все молчат – мигом воспроизводи в голове что угодно. Гудение холодильника, завывание ветра или любой другой обволакивающий звук. И быстро ко мне, – он берет его за плечи и разворачивает к себе. Глаза сына настороженно хмурятся. – Чтение – и дар, и проклятье. Так созревает Воздух: заходит сразу с козыря.
Эдвард опускает взгляд. Стучит кедами по садовой плитке. Часто моргает и прикладывает палец к виску – вопрос не желает сорваться с языка и оседает в черепной коробке.
«Элементарная часть действительна так плоха, как о ней говорят?»
– Если стихию не контролировать, потакать каждому слову и позволить ей взять верх над человеком – да, – Мэттью снимает очки и потирает глаза. Очертания окружающих предметов расплываются, черты лица сына раздваиваются, и он усиленно щурится, ощущая напряжение в бровях и переносице. – К сожалению, у Воздушных самое сложное разделение…
– Потому что у нас почти нет слабостей перед другими стихиями, поэтому мы слабы, в первую очередь, перед самими собой, – заканчивает Эдвард за отца выученную с детства присказку. – Мы чаще других сидим на заглушающих таблетках, потому что наши части любят друг с другом спорить.
– И чаще других страдаем глазными болезнями, – Мэттью мотает головой, чтобы каштановые пряди освободили лицо, и возвращает очки на место. Фиолетовые блики бросают краски на его сапфировые радужки. – Если Элемент носит очки или имеет проблемы с глазами, значит, он страдал сильнейшим разделением с вытеснением и плотно сидел на таблетках. С этой побочкой от терапии еще ничего не сделали.
Эдвард прячет сжатые кулаки в карманах и хмыкает:
– Ты взрослый. Тебе идут очки.
– Я ношу их с пятнадцати лет.
Ветерок проникает между каждым волоском на голове, заставляя ежиться от неприятных ощущений. Но в первую очередь – от ужасающих мыслей.
– Мне почти двенадцать… – испуганно выдыхает Эдвард.
Мэттью крепче сжимает его плечи и слегка трясет, чтобы их взгляды встретились. Всегда холодные глаза отца, кажется, впервые смотрят с теплотой.
– Примерно в этом возрасте что у людей, что у Элементов, начинает перестраиваться организм. Пубертат, чтоб его. Твои силы просыпаются и становятся увереннее – может, исчезаешь ты так себе, но крадешься почти бесшумно, мне надо порой поднапрячься, чтобы тебя услышать, – и голос у отца непривычно ласковый. – У тебя уже ломается голос и начался период ускоренного роста, скоро Камерона обгонишь…
«Ты еще напомни, что у меня член начнет вставать по утрам».
– А разве не уже? – Мэттью подмигивает, вгоняя сына в краску.
– Пап! – с надломленным рыком произносит Эдвард и стыдливо прячет лицо. – Давай без полового просвещения! Речь была вообще о глазах! И что я не хотел бы от этих таблеток носить очки!
Отец поднимается на ноги и протягивает руку над сыном. Потоки воздуха ложатся на него прохладными атласными лентами. Свежесть проникает в каждую пору и охлаждает возбужденное и разгоряченное от негативных эмоций подрастающее тело.
Эдвард вздыхает и блаженно откидывает голову назад. Улыбается, приподнимая верхнюю губу. Выглянувший из-за весенней тучи луч солнца ударяет по глазам, и он щурится, становясь еще больше похожим на молодого отца. Радужки разные, а все остальное, включая жесты, как под копирку.
– Эдвард, – в голос отца возвращаются серьезные нотки, – мое разделение было катастрофическим из-за Майлза Экхарта и его отношения ко мне и твоей бабушке, – Мэттью может называть биологического отца только по имени, считая, что других регалий он не заслуживает. – Может, я скучный, холодный, хожу с лицом лица и не пользуюсь данными естеством музыкальными способностями…
Он пародирует голос сына, описывая себя его же словами, оседающими в юной голове, чем заставляет постыдиться. Учиться абстрагироваться стоит уже сейчас.
– Но я люблю тебя. И сделаю все со своей стороны, чтобы ты никогда не познал ненависти ко мне. Ненависть, вина, ревность, отчаяние, страх – все это стихия использует, чтобы выйти наружу.
Эдвард внемлет каждому слову отца. Чувствует боль, когда он говорит о собственном детстве, лишенном беззаботности, которая есть у младшего Экхарта и будет у его сестры. Вспоминает, как Мэттью рассказывал, что Мари Спарк регулярно накладывала иллюзии на побои от Майлза Экхарта, и проникается презрением к тому, кого даже не помнит из-за совсем младенческого возраста в момент его кончины. Из-за него отец раньше срока принял полномочия Полноправного и Верховного Элемента – всего на месяц, но неординарность обстоятельств сыграла роль в восприятии этого факта.
– Я тоже тебя люблю, – Эдвард заискивающе улыбается. – Но маму все же побольше. Она не такая скучная.
Мэттью обнимает его и ерошит мягкую шевелюру, отчего он недовольно ворчит.
– Ты что, ревнуешь? – Эдвард вырывается из объятий, отрывается от земли и кружится вокруг совсем развеселевшего отца.
– Ты крадешь все внимание моей женщины, – беззлобно смеется он и тоже начинает парить, уверенно обгоняя его в высоте.
Эдвард не помнит, чтобы когда-то разговор с отцом был настолько теплым и непринужденным, а полет с ним таким по-хорошему конкурирующим.
– Мне не придется. Как только Кира родится, ты все внимание на нее переключишь.
Мэттью подлетает к нему и снова обнимает – так крепко и внезапно, что Эдвард теряется. Такая ласка не по отношению к матери кажется ему странной и одновременно такой желанной и трогательной. На глаза наворачиваются слезы, и он обнимает отца в ответ, боясь, что это последний раз, когда он так нежен и трепетен к нему.
Мэттью читает его, слышит неугодную мысль и отвечает на нее:
– Если тебе начнет казаться, что я про тебя забыл, – он отстраняется и берет его лицо, чтобы их взгляды встретились, – то это не потому, что я тебя разлюбил. Понимаешь, Кира по определению будет… больше нуждаться в защите. Она девочка и у нее не будет стихии, которая не позволила бы навредить всяким…
– Говнюкам?
– Нехорошим личностям. Не выражайся. Хотя бы при мне, – наигранно сердито замечает Мэттью. – Я буду любить вас одинаково. Обещаю.
Эдвард плотно сжимает губы и утыкается носом в его рубашку, чтобы отец не видел его слез.
– Ты уж постарайся.
«Ты мне нужен».
– А песнями можно отгораживаться?
***
Раз в год отец куда-то исчезает на целый день. Улетает утром с напряженным, но не выражающим однозначную эмоцию лицом и возвращается вечером с таким же, но более расслабленным. Словно он радуется, что выполнил долг, который выполнять не желает.
Сколько Эдвард ни пытается его разговорить, он не сознается в том, чем обусловлена такая стабильность. Один и тот же день, никаких мероприятий он на него не назначает. Одно и то же время вылета и прилета. И всегда с пакетом, в котором гремят стеклянные бутылки.
Из года в год одно и то же. Даже мама не знала, куда он наведывается.
Возможно дело в том, что именно семнадцатого сентября погиб Майлз Экхарт и отец досрочно принял его полномочия. Эдвард еще не умеет читать мысли, и поэтому предполагает, что сопряженное с этим днем событие тяготит его, окуная и в ту осень двенадцать лет назад, и в свое не самое радужное детство. Тяжесть эта настолько сильна и убийственна, что трогает его Воздух, и он стремится к уединению, чтобы взволнованная стихия и глубоко несчастный человек никому не навредил.
Три месяца назад погибли мама, Кира и Спарки. Каждую ночь Эдварду снится теплоход. Аккомпанемент из визгов Подводниц и яростного журчания воды сопровождает юного Воздушного. Когда он просыпается в холодном поту, то бежит к отцу, надеясь найти в нем утешение, какое дарила ему Мия, когда его мучали кошмары. Мэттью из раза в раз велит возвращаться в постель и не тревожить его.
Отец замкнулся в себе. Количество бутылок в его кабинете и спальне растет – он знает, что не может опьянеть, но все равно пьет, а порой наведывается с вином к Элле Спарк. Когда это случается, Эдвард понимает: надо спешить и вытаскивать Ану из кошмара наяву. Болеющий раком Михаэль не сможет противостоять разбушевавшейся под воздействием алкоголя Огненной жене и отстоять внучку, которая напоминает ей о погибших детях.
Младший Экхарт тоже хочет погрузиться в пучины скорби и рыдать ночи напролет из-за случившейся трагедии.
«Я же Элемент. Я мог заморозить Подводниц и спасти Спарков».