Лана Фоксс – Sketch о жизни наших современниц. Часть 2. Моя идеальная женщина (страница 2)

Но, тут на мое удивление Милош встал, оставив меня в состоянии легкого недоумения, и пошел в сторону баристы, который готовил кофе всякими способами и заодно продавал упаковки с кофейными зернами различных сортов и прожарки за какие-то баснословные деньги.

– Я заказал два больших «Американо», – сказал вернувшись Милош.

Конечно меня это немного огорчило и озадачило. «Американо» я вовсе не хотела, потому что любила карамельный «Раф» или на худой конец «Капучино» и с бОльшим удовольствием выпила бы его. Но дареному коню, как говориться, в рот не смотрят, поэтому я поблагодарила Милковского и развернула-таки листочек с вопросами.

Милош посмотрел на меня внимательно, потирая ладонью свой покрытый крупными бороздами морщин лоб и сказал:

– Я почему-то думал, что тебе больше нравится «Капучино». Но мой несносный снобизм не позволил мне заказать в это время суток молочный напиток, – и чуть помедлив добавил, – Ведь ты наверняка знаешь об этом.

«Вот скряга», – шуршал своими крыльями Фантом, чем бесил меня и не давал сосредоточится.

«Еще одна такая выходка и я вынуждена буду прервать мою встречу», – ответила я надоедливому субъекту, копающемуся в моих мыслях.

«Хорошо, хорошо. Можешь давиться этим «Американо». Оно-о-о к тому же еще и осты-ы-ы-нет минут через пятнадцать и превратиться в несъедобное коричневое пойло. Я бы заказал легенький апереивчик, ну или хотя бы стакан воды», – гундосил незваный субъект.

– Пожалуй закажу еще бутылочку воды. На такой ответственной встрече лучше не пить крепких напитков, – вдруг сказал улыбнувшись натянуто Милош, решив за нас обоих, и позвал рукой официанта.

Наша беседа проходила в неожиданной для меня манере. Я, как человек творческий, любила поболтать, Милош напротив, был сдержанным в своих комментариях, довольно замкнутым и как-то нарочито вежливым. Но что мне нравилось в нем больше всего, так это полное отсутствие какого-либо сленга и лишних слов. Возможно в силу того, что он часто говорил на иностранных языках, его предложения были четко выстроены с точки зрения всех грамматических и фонетических правил, а слова не имели никаких двойных смыслов. И мне, в то время, конечно, когда не мешал Фантом, думалось, что такой характер и такие манеры поведения формировались у него в глубоком детстве, когда у него отсутствовала возможность бесшабашно гулять по улицам, как у меня например, или заниматься всякой чепухой с беспечными ровесниками мальчишками. Ведь, как оказалось, рос он в непростых условиях постоянного ограничения, когда в буквальном смысле все его раннее детство прошло в постоянном заточении за высоким забором отечественного посольства одной из европейских стран. И именно там создавалась картинка его будущей жизни, посвященной служению Отечеству. Там он изучал самые сложные языки финно-угорской группы, много читал и общался преимущественно с дедом, который занимал высокий пост в Посольстве и принимал знаковые решения для нашего государства. С тех самых лет под влиянием традиционных устоев Милош не понаслышке видел, что такое честь и достоинство. Он понимал, что достойная жизнь – это не умение красиво и приятно проводить время, а некое композитное понятие, объединяющее в себе совесть, память, возможность прямо и честно смотреть людям в глаза. Об этом и многом другом рассказывал мне мой первый герой. Но самое примечательное, что от этой недолгой встречи у меня остались самые теплые и восторженные воспоминания о редких качествах людей, способных на высокие чувства.

***

Стокгольм как всегда был серым из-за плотно нависающих темных туч, сливающихся в водной гладью акватории скандинавского полуострова, редко освещаемого солнечными лучами особенно в это время года. Несмотря на то, что уже давно наступил декабрь, и на улицах появилась красочная иллюминация, город по-прежнему казался погруженным в мрачную хандру. Но тем не менее, когда в вечернее время, мало чем отличающееся от дневного по количеству осязаемого света, на всех окнах загорались характерные новогодние атрибуты – треугольные адвенты, настроение улучшалось, и большая часть населения столицы Швеции перемещалась на мощеные площади, где располагались пестрые, рождественские ярмарки с горящими ярким пламенем кострами, на которых готовили вкусные стейки.

Следуя выработанной годами традиции Милковский прогуливался ежедневно к набережной, передвигаясь в сторону рыцарского острова Риддархольмена, который поражал его своей отточенной строгостью и внешней простотой, что отличало, по правде говоря, всю Швецию от пестрого, порой до безрассудства мира. Как правило, он передвигался от станции Гальмастан столичного метро, куда приезжал из Торгпредства, по выложенному булыжниками мосту, наблюдая за белоснежными лебедями, плавающими в заводи между Королевским замком и массивным зданием Ригстага. Его офис находился на улице Рингвёген, где он работал уже много лет и обеспечивал планомерное долгосрочное сотрудничество на благо любимого отечества, помогая российским экспортерам и другим участникам внешнеэкономической деятельности выйти на шведский рынок. Его основным занятием в течение последних пятнадцати лет было содействие российским компаниям в поиске партнеров и проведении переговоров, предоставлении информационных материалов по рынку товаров, оказание помощи с логистикой и сертификацией. По роду деятельности ему часто приходилось бывать в центральной части Стокгольма, где располагался МИД Швеции и другие ведомства.

В этот пятничный вечер Милош следовал знакомым маршрутом, чтобы встретиться с той самой, единственной, которая ждала его около площади, где находился центральный каток. Он шел и думал, насколько зыбким может быть счастье, как та самая бабочка, эффект от присутствия которой резко меняет правила жизненной игры. Сейчас он чувствовал себя счастливым. Для него понятие счастья было очевидным и каким-то приземленным. В глубине души он отчетливо осмысливал, что счастье это одномоментное понятие блаженного всплеска, а с другой стороны он был на столько реалистичным, что не ожидал от жизни никакой ошеломляющей эйфории, и мог находиться в состоянии постоянного счастья только потому, что ему было просто хорошо и не надо было куда-то бежать, и думать: выживешь или нет.

Память частенько возвращала Милковского в те годы, когда он пошел в первый класс посольской школы в той самой европейской стране, где закладывался его менталитет, и в которой тогда начались военные действия.

…

Точно по расписанию закончились уроки в классе и Мика, как его называла бабушка, собрав учебники и тетради в школьный рюкзак направился вместе со всеми первоклассниками в столовую посольства, где обычно обедал. Но на лестнице их встретили обеспокоенные взрослые и родители. Взволнованный дедушка не говоря ни слова схватил Мику в охапку, и побежал, перепрыгивая через несколько ступенек широкой, мраморной лестницы, ведущей к выходу. У дверей уже стояло много танков и другой военной техники, которые прибыли из советских частей для охраны границ посольства и обеспечения защиты его сотрудников. Маленький Мика зажмурил глаза и крепко вцепился в шею деда, когда внезапно загудела сирена, и все стоящие на улице танки включили свои двигатели. Он был еще слишком мал, чтобы понимать всю серьезность надвигающейся катастрофы, но от распространяющегося с огромной быстротой страшного грохота и воя сразу начал плакать. Испуг, который он испытал в ту минуту, остался в его памяти навсегда.

Добравшись до посольской квартиры, которая располагалась на первом этаже трехэтажного особняка, построенного в начале XIX века, и где они семьей жили вот уже пять лет, дедушка, миновав стоящие вплотную к двери танки, вбежал внутрь. В коридоре толпились военные, и бабушка по очереди приглашала их на небольшую кухню, где любезно кормила всем, что было в доме. Из-за стихийности происходящих событий танкистам еще не подвезли необходимое продовольствие, и, судя по начавшимся обстрелам в центре города, ждать его быстрого появления не приходилось.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался дед, сажая заплаканного Мику на стоящий возле чугунной решетки камина, объемный, кожаный стул, – Принимаете пищу?

– Так точно, Владимир Николаевич, – отчеканил старший офицер в шлеме танкиста, который показался Мике огромным и сильным.

Тот подошел к смотревшему на него с восхищением маленькому мальчику и обхватив его за плечи произнес:

– Ты ничего не бойся, братишка. Мы никого в обиду не дадим. А бабушка у тебя золотая. Она, как добрая фея, всех нас накормила и напоила. А еще она ласковая и заботливая. Береги ее Мика.

– Евдокия Дмитриевна разрешите поблагодарить Вас за оказанное гостеприимство, – обратился к бабушке старший офицер и собрав всех остальных военных вышел на улицу.

И может быть именно в эту самую минуту у Мики сформировался уникальный образ той самой лучшей, самой родной, самой теплой и самой любимой женщины, после чего многие последующие годы он не мог найти хоть что-то его напоминающее и ему соответствующее.

– Дуняша, собирайся, – сказал дед, – отправляю тебя и Мику на Восток. Будем эвакуировать всех членов семей посольства.

Бабушка сняла надетый поверх закрытого, темно серого, бархатного платья передник и слегка поправив собранный на голове пучок светлых волос произнесла: