Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 36)
Кончилось все быстро, как только ОМОН получил соответствующие указания и перешел к решительным действиям. Человек сорок были задержаны, включая Сергея.
Ночью накануне суда в квартире ответственного партийного работника Ивана Фомича раздался телефонный звонок. Прокурор, в голосе которого намертво сплавились воедино солидность, сила и сознание собственной правоты, поинтересовался, что делать с зятем.
– Иван Фомич, мы с тобой не первый день знакомы. Считал своим долгом позвонить. Ситуация, сам понимаешь, нештатная. Зять все-таки… Не хочу, чтобы ты на меня зуб отрастил. Каково твое мнение?
– Натворил – пусть отвечает. По закону, так сказать.
Иван Фомич убил сразу двух зайцев: удвоил сумму очков на своем репутационном табло и отрезал «этого нахала» от своей семьи. Не хватало еще им с уголовником один хлеб-соль делить. Тем более лисий чай пить.
Суд был милостив, и бунтовщики получили сроки условные. Да еще такие мизерные, что они погасились временем ведения досудебных следственных мероприятий. То есть отделались страхом. Таково было указание свыше. Власти решили, что лучше не дразнить людей и спустить эту историю на тормозах.
Пожар в городе залили деньгами, отремонтировав все, что только можно. Хозяевам шахты, невзирая на священность частной собственности, дали по шапке, и те щедро расплатились с семьями погибших за потерю кормильцев. Руководители шахты засыпали и просыпались с думами о технике безопасности, что сделало их сон нервным и зыбким. Словом, шахтеры остались в плюсе, так что все было не зря.
В минусе был Сергей. От него ушла жена, забрав все, что у него было, – дочку. Их история была исчерпана. Света больше не пыталась сохранить хитиновый панцирь их семьи. Прежде от окончательного разрыва ее удерживало простое соображение. Уж лучше быть женой умного и неплохо зарабатывающего мужчины, хоть и с дурацким комплексом верности малой родине, чем вернуться к родителям матерью-одиночкой, разведенкой, что, как ни крути, пахнет сиротством и поражением. К тому же в ней до последнего жила надежда на искоренение этого комплекса.
Теперь расклад в корне изменился. Отныне в разговорах, которые Света репетировала перед зеркалом, готовясь к встрече с подругами и многочисленной родней, Сергей обозначался исключительно как «этот уголовник», с которым Света жила с риском для жизни. При этом фантазия Светы с каждым разом утяжеляла статью и увеличивала срок Сергея. Пикантная подробность про условность срока была отринута как несущественная. Света была так убедительна в своих воображаемых интервью, что любой слушатель должен был умыться слезами сострадания, слушая рассказ про адскую жизнь с «криминальным элементом». В общем, появился шанс вернуться не несчастной разведенкой, которая банально не сошлась характером с обычным мужиком, а жертвой, поплатившейся за собственную доверчивость и безумную любовь к тому, кто до поры до времени скрывал свою уголовную сущность. И Света воспользовалась шансом такого эффектного возращения.
Сергей остался один. Он думал, что готов к такому исходу, прокручивал его мысленно давно и часто. Но выяснилось, что представлять и проживать одиночество – это совсем разные вещи. В действительности оказалось намного больнее. Разница как между воображаемым ожогом и реальным.
Чтобы не видеть дорогу, по которой он с Милочкой ходил на детскую площадку, чтобы не слышать соболезнования друзей и ночные всхлипы матери, чтобы не давать дурацкие ответы на дурацкие вопросы типа «Ты как?», Серега однажды открыл чемодан, набросал туда полтора килограмма трусов, носков и рубашек и выдвинулся в сторону вокзала. Железная дорога работала бесперебойно, новых беспорядков не предвиделось.
Сергей подошел к кассе и убедительно протянул купюру.
– Один плацкартный, можно верхнюю полку, можно у туалета.
– Куда?
– Что – куда?
– Билет куда? Вы не сказали, куда билет выписывать.
И тут Серега понял, что не додумал мелкие детали. Например, куда он может податься. Страна, конечно, большая, а ехать некуда…
– Раз не сказал, значит, не важно. Девушка, выберите на свой вкус. Я вам доверяю.
– Что, и в Надым можно?
– Можно.
– Молодой человек, в Надыме железной дороги нет.
– Надо же, а такое красивое название…
– Вы по названию выбираете?
– Типа того.
– Тогда уж лучше по именам. По именам друзей. Ну есть же у вас друзья?
Серега задумался. Понял, что у него большой выбор – Леха и Петька. А если он выбирает, значит, его еще не загнали в угол. Настроение слегка подняло голову.
И Серега выбрал Петьку. Точнее, город, где тот живет. Потому что выпить ему сейчас хотелось больше, чем закусить.
У Петьки все было хорошо: жена, сыновья-близняшки, теща с химией на голове и тараканами в голове. И все это в малометражной двушке. Словом, нормальная жизнь пролетария умственного труда, которому подумать о вечном еще хочется, но уже не можется.
Уплотнять Петьку было немыслимо, и на семейном совете, экстренно созванном по случаю приезда Сереги, было решено искать ему работу, предоставляющую жилье. Не в перспективе, а с первого рабочего дня.
Теща, покорившая своей химией не одну консерваторию, взялась поговорить с тетей Розой, у которой сынок Марк дружит с неким Левой, у которого дядя Иосиф работает в местной филармонии. Предложение тещи сводилось к тому, что ночевать можно в оркестровой яме. Серега попытался увильнуть, дескать, музыкальных школ не кончал. Но теща предложила экстерном освоить бубен. Тогда Серега сослался на то, что храпеть в храме искусств считает недопустимым. Этот аргумент на тещу почему-то подействовал, и она успокоилась.
Жена Петьки, испуганная возможностью уплотнения, предложила обсудить карьеру ночного сторожа. Но там сутки через двое. А где ночевать в выходные дни? К тому же ее предложение не опиралось на конкретные варианты и было отклонено как голословное.
Малыши, уловив контуры проблемы, закричали «песочница», но были отправлены спать. Серега поежился и торопливо взъерошил волосы, как будто вытряхивая набившийся туда песок.
Петька сидел молча, глубоко задумавшись. Вариантов у него не было. Решено было взять тайм-аут на обдумывание проблемы. А пока Сереге постелили на балконе, среди трехлитровых банок и старых лыж.
– Спишь? – через форточку спросил Петька.
Открывать дверь на балкон было нельзя, чтобы не напустить в комнату холодный воздух. Все-таки дети в комнате спят.
– Да. Спокойной ночи, Петь.
Петька продолжал нависать над форточкой.
– Петь, ты не волнуйся, я завтра уйду.
– Серега, ты кончай это. Мы найдем вариант. Завтра тяжелую артиллерию подтащим.
– То есть?
– Батю поспрошаю. Он со своим самогоном знаешь какой авторитет имеет? У него связи везде, он что-нибудь придумает.
Петька помолчал и продолжил в явном миноре:
– И вообще…
– Что вообще?
Петька замялся.
– Серега, это же я тогда уговорил Пашку с Люськой и сестрой к нам прийти. Ну с тортиком тем, помнишь?
– Ну и?
– Я тогда к Пашке за чем-то забежал, а там эта Светка сидит, такая вся… Ну я и поплыл. То-се, пойдемте к нам, у нас места больше… И стульев.
– Это ты к чему сейчас?
– Выходит, что я тебе жизнь испортил.
– Ты дурак? Петька, кончай это.
– Нет, ну правда…
– Петь, иди спать, – жестко сказал Сергей.
Форточка поспешно скрипнула. Петька ушел, а Сергей еще долго лежал с открытыми глазами. Лыжная палка упиралась в Полярную звезду, а мысли – в тот злосчастный тортик.
Отец Петьки оказался подвижным мужиком с умными глазами и трезвыми мыслями. Он понял суть проблемы раньше, чем Петька закончил объяснение. Слушал сына, а смотрел на Сергея. Внимательно смотрел. И дальше разговаривал только с Сергеем.
– Академиком не возьмут, парень.
– Да я в курсе.
– Тебе что нужно?
– Вообще-то работу за деньги и крышу над головой, – ответил Сергей.
– Нет, парень, тебе сейчас пауза в жизни нужна, чтобы отдышаться.
Сергей недовольно дернулся. Обсуждать свою жизнь с посторонним человеком он не имел ни малейшего желания.
Но Петр Ильич, отец Петьки, сделал вид, что не замечает ершистость Сергея.
– Значит, так, парень, работу тебе нужно такую, чтобы ты понял, что в жизни бывает худо, совсем худо, просто трындец. Чтобы себя жалеть перестал.
– Вообще-то я… – попытался вставить слово Сергей.
Но Петр Ильич провел ребром ладони по воздуху, будто отсекая вопросы Сергея, и продолжал говорить с видом человека, который не привык уступать слово, пока сам не закончит.