Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 38)

Взять ту же Вику, с которой Серый сошелся на какое-то время. Подранок, теплый человечек, щедрый и благодарный. Такую бы полюбить! Это было бы справедливо и правильно по неким высшим меркам. Но не вышло. Не завелась внутри машина. Расстались как-то само собой. Как, собственно, и сошлись. Без слов, по наитию.

Еще утром он не думал, что это была их последняя ночь, и она, проснувшись, не думала об этом. Но прошел день, пришел вечер, и ноги понесли его в свое бунгало. На следующее утро он боялся встретить Вику, где-то внутри саднило. Что он ей скажет? Но не пришлось подбирать слова. Умница Вика просигналила улыбкой, что все хорошо. У него как камень с души упал. Вика твердо стояла на ногах, в ней чувствовался стержень, и Серый долго любовался ею, оглянувшись ей вслед. Как бы он хотел полюбить такую девушку!

А полюбил другую… Леся, имя какое-то собачье, под стать ему, Серому. Подруга Вики с большой земли, жесткая и наивная, с яростным счетом к жизни, бескомпромиссная и беспомощная, перфекционистка и неудачница. Серый почувствовал с первой встречи, что машина внутри него заводится, урчит и требует простора, скорости, воли. Что сейчас рванет на полной скорости в любовь, в непонятность, в будущее. А этого Серый себе не позволял, категорически не дозволял во избежание новой жизненной аварии. Поэтому он испуганно отшил Лесю. Грубо вышло, но чего уж теперь.

Но машина толкала его вперед. Он томился без ее занозистых вопросов, без дерзости, под которой прячется такая слабость, что хочется взять ее, положить себе за пазуху и нянчить, как маленькую. Ну как таких в науку берут? Она же дурочка наивная. Борец за справедливость в отдельно взятом институте. Дуреха, самая лучшая! Даже пить не умеет…

И Сергей забрал Лесю к себе в бунгало. Он делал вид, что, как и раньше, живет одним днем. Но теперь в нем поселились часы, которые царапали его своими стрелками, протыкали отсечками времени и непрерывно тикали, тикали, тикали. Даже не тикали, а громыхали, как паровые молоты. У Леси подходил к концу отпуск. Он знал это и считал дни, которые остаются до взрыва. Ходил, как будто носил в себе бомбу с часовым механизмом.

В последнюю ночь Сергей тихонько вытащил руку из-под Лесиной головы, на цыпочках вышел на улицу и лег на песок у моря. Макушка пальмы, совсем как когда-то лыжная палка на Петькином балконе, уперлась в Полярную звезду. И, как по цепочке, события отмотались назад. Как он тогда был слаб, как его размазала история с судом и с разводом, как было больно и одиноко! И как страшно, что это может повториться!..

Сергей был пуган неравным браком. Тогда сошлись дочь партийного босса и сын шахтера. И что из этого вышло? Теперь он хочет повторить эксперимент? Соединить ученую дамочку с аквалангистом? Увезти ее на шахту? Показать похороны шахтеров? Или въехать в ее квартирку и пойти на биржу труда? Кому он нужен там, на этой большой и холодной земле? Только Лесе. И насколько ее хватит? Ответов не было. Точнее, они были, но неприятные. От этих ответов не хотелось жить.

Он отпустил Лесю. Стоял и смотрел, как она убегает, как вздрагивают ее плечи от слез. Она уехала, а он остался. Часы внутри сломались, машина заглохла, он чувствовал себя складом сломанных надежд. Но лучше склад, чем груда искореженного и дымящегося металла, остающегося после аварии.

Сергей жил под водой и отбывал срок на суше. Океан был милостив к нему, там не было Лесиных следов, ничто не напоминало о ней. Он бы предпочел стать человеком-амфибией, но оставался простым аквалангистом.

На суше у Сергея дел особо не было. Только одно, но важное. Он собирал плоды потверже, сушил их, прокалывал, нанизывал на нитку. Перепробовал массу плодов и семян, сушил их на огне, на солнце, в духовке. Но они трескались, крошились, некоторые противно воняли после усушки. Сергей облазил весь остров в поисках подходящего материала, чтобы сделать для Олеси бусы. И обязательно рябинового цвета, как у Куприна, чтобы они сказали то, на что он не отважился. О любви, конечно.

Искал долго, но нашел. Бусы получились такие, что Куприн бы позавидовал. Рябиновые бусы непонятного происхождения он передал с Викой, которая исчерпала этот остров, переросла его и пошла взламывать покой на большой земле.

Сергей почувствовал такое одиночество, что хоть вой. Зачем ему этот остров без Вики, без рябиновых бус и без Леси?!

На следующий день на деревянном щитке возле бара появилось объявление: «Продаются акваланг и фотоаппарат для подводных съемок. Срочно!»

Он торопился. Вместе со вкусом тропических фруктов к нему вернулся вкус к жизни.

Наивный роман командировочной женщины

В шкафу нашлась тетрадка. Женщина 40+ узнала свой почерк. Она не особо любила компьютер, писала по старинке – от руки. Хотела выбросить, но по дороге к ведру открыла наугад. Нырнула в старую историю. Так и просидела около мусорного ведра, пока не прочитала все до конца. А дочитав, передумала выбрасывать. Отдала мне, зная мое любительское писательство: «Может, сгодится? История-то банальная, командировочная». Мне текст понравился своей наивностью. Я вообще считаю наивность проявлением ума, не замутненного опытом.

Дневник – плохой рассказчик. В нем все подгоняется под свои желания: позлить, ублажить, пожалеть, обвинить… Но разве бывает другой взгляд на мир, кроме собственного? Я расскажу эту историю так, как поняла ее, листая тетрадку.

Чтобы в голове был портрет той, кому принадлежит дневник: женщина, хороша собой, но недолго осталось. Из тех, кто говорит: «Ничего с собой не делала», нарываясь на комплименты. И получает их. В том числе от тех, кто думает: «Оно и видно». Словом, наивный роман обычной командировочной женщины.

Банальная история

Она считалась странной. В молодости было как-то не до всего. Сначала училась, потом провалилась в бессонницу материнства, затем работала. Работала агрессивно и жадно. Поход в кино в ее глазах приравнивался к побегу с зоны, в которую она сама себя определила. Сначала пыталась доказать первому мужу, что проживет без его помощи. Он в это поверил, и вариантов меньше зарабатывать у нее уже не было. Наверное, она была красивой. Так говорили. Правда, ее мама эти разговоры пресекала: «Что вы? Какая красивая? Просто эффектная». Сама она в этой дискуссии не участвовала: как-то не до того было. Конвертацию тела на квартиру никто не предлагал. А квартира была нужна. Бывший муж, конечно, не пожадничал, крыша над головой была, но над этой крышей было небо провинции. А ей нужна была Москва.

Небо Москвы означало бездомность. Но она купила квартиру. Спустя годы, когда слышала разговоры про то, что это невозможно, не спорила. Пусть думают что хотят. Не пристало красивой женщине рассказывать, как стройность держится на овсяной каше, потому что на этой неделе надо заработать на квадратный дециметр крыши под этим долбаным московским небом. Вспоминая ту жизнь, удивлялась, как выдержала. Ей доставляло удовольствие дразнить других, возбуждать зависть. Да, она на каблуках, легкая, красивая (ну или эффектная), самостоятельная. Но в гости не звала, ни-ни. Там не было холодильника, и продукты покупались строго по площади подоконника, из щелей которого дуло. Потом все пришло. Но ушли годы.

Мужчины в эту картину мира не вписывались. Она быстро поняла, что не умеет их потреблять. Они означали для нее расход энергии, которая нужна была для другого. Чуть-чуть драйва, а потом мечтания, страдания, ожидания… Понимала, что надо с ними по касательной – слегка, в свое удовольствие, – но врубалась до упора. Вообще была топорной в этом смысле. Быстро поняла, что ничего не поделать, и тему закрыла. Знала, что ей не дано потреблять, а значит, потреблять будут ее. А нечего! Жила в режиме сбережения жизненной энергии.

Потом она вышла замуж – удачно, по общему мнению. Годы шли под знаком полного штиля. Если волну и гнала, то только она. В ответ молчали или хвалили. Терпение у мужа было какое-то библейское. Она понимала, что это любовь. С его стороны. Иначе откуда человек черпает силы? Подарила ему двух дочерей. Пожалуй, именно подарила. Вручила перевязанные атласной ленточкой орущие свертки, как красиво упакованные подарки.

Где-то глубоко жила мысль: что-то важное упущено. Нет, это была даже не мысль, а как бы ее прообраз, смутное чувство, которое приходило ночью. Наверное, подкрадывалось во сне, пользуясь ее беспомощностью. Она просыпалась и не понимала: все хорошо, а плохо. Не стала себя обманывать, созналась – душа просит любви. Но мало ли кто, что, о чем и почему просит. Знание свое держала при себе и ничего не меняла. Просто стало очевидно, что есть душа и у нее свои запросы. А у нее – свои.

Но запросы души не проходят бесследно. Они растворяются в воздухе, который пахнет весной. И из пропитанного мечтами воздуха, из ночных тревог, из оборванных мыслей появляется нечто, меняющее жизнь. Так в ее жизни появился он. Точнее, появилась она – приехала в командировку в Тбилиси. Нет, он не был красавцем. Но в нем оказалось то, что душа опознала: мое.

Потом – письма. Что с них взять? Крючки на экране. Но на этих крючках стала висеть ее жизнь. День проходил как материал для нового письма. Ценность любого события определялась тем, стоит ли об этом писать ему. Мысль о том, что он мало пишет о себе, а больше желает ей прекрасного дня, как-то не посещала ее. Это были не письма, а ежедневные дозы счастья. Она подсела на них.