Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 35)

Отчаявшаяся Света вызвала на подмогу отца. Иван Фомич приехал проведать внучку, а заодно сделать зятю деловое предложение. Впрочем, главной целью его визита был разговор с Сергеем, а заодно он проведывал внучку.

Суть предложения состояла в том, чтобы переехать в областной центр и перейти на работу в аппарат партии. Разумеется, за хорошие деньги и с перспективой получения квартиры. Нет, конечно, ничего общего с ненавистным совком партия не практикует и квартиры бесплатно не раздает. Только покупка, и только на честно заработанные деньги. Правда, по декоративной цене, которая, оказывается, есть в природе, но предлагается только самым проверенным бойцам партийного фронта. Мэр достает такие квартиры из своих загашников по настойчивой просьбе партийных товарищей. Потому что мэр тоже вступил в эту партию. Точнее сказать, не он вступил, а его приняли. Порядки такие, сам понимать должен, не маленький. А пока квартиры нет, вместе поживут, одной дружной семьей. Китайский чай лисьего цвета попьют.

– В тесноте, как говорится, да не в обиде, – подвел итог Иван Фомич. У него было такое лицо, как будто он только что показал аттракцион небывалой щедрости.

– А что я буду делать, когда вашу партию расформируют? – невинно спросил Сергей.

– Как это? Расформируют? – не почувствовал подвоха тесть.

– Как сформировали, так и расформируют.

– Тогда в другую партию перейдешь. Хочешь секрет? Партии приходят и уходят, а аппарат остается, он любую партию переживет. Аппарат – он, можно сказать, вечный. В философском смысле, можно сказать, в метафизическом. – Иван Фомич любил умные слова.

А Сергей не любил умных слов. Он любил умных людей. Поэтому оборвал резко:

– Нет, Иван Фомич, я за вами не пойду. Боюсь, заведете вы меня в болото. В метафизическом смысле.

Это был первый случай, когда откровенная неприязнь тестя и зятя вышла на поверхность. Лобового столкновения удалось избежать, но искры от тормозов и запах паленой резины были такие отчетливые, что притворяться, будто ничего не произошло, стало глупо. И очень скоро взаимная неприязнь стала общим местом их отношений.

Сергей не учел только одного. Партийные боссы являются очень умными людьми. Не в метафизическом смысле, и не в онтологическом, и не в гносеологическом, а в обычном – бытовом, сермяжном. Проще говоря, с ними лучше не ссориться.

По приезде домой Иван Фомич посоветовался с Верой Самойловной, и они приняли поправки к прежнему плану. Поправок было всего две, но кардинальных. Во-первых, от режима ожидания решено было перейти к активным наступательным действиям. Не ждать, когда «приползут, помыкавшись», а поспособствовать этому. Во-вторых, возвращать следовало не всю молодую семью, а только Свету с Милочкой. То есть ограничиться женской, лучшей частью, отрезав Сергея как неудачный опыт, как экспериментальное доказательство того, что из мезальянса ничего путного не получается. Отныне в их разговорах поселились «наши девочки» и «этот нахал». Нужно было найти способ устранить последнего.

И этот способ нашелся сам собой, и довольно скоро.

На шахте, где работал Сергей, случилась авария. Это бывает на любой шахте, такова цена угля. Но эта авария была особенно страшной. Погибло около сотни шахтеров и горноспасателей. Городок замер от ужаса.

А потом взорвался от гнева.

Авария случилась ночью, накануне национального праздника, к которому украсили столицу и готовили ряд торжественных репортажей с участием первых лиц страны. Денег было потрачено немало. То ли денег стало жалко, то ли решили не омрачать раннее утро первых лиц государства, но посеревшие от горя шахтеры видели по федеральным каналам радостные праздничные картинки. И только когда запланированные торжества прошли, был передан экстренный выпуск о случившейся аварии. Шахтеры сказали: «Наконец-то», – и попытались задавить в себе обиду, дескать, страна-то большая, на любое горе внимания властей не напасешься. Не простили, но смолчали.

Но когда директор шахты дал интервью в том духе, что да, аварии случаются, но эти риски входят в оплату труда шахтеров, и для подтверждения своей правоты назвал среднюю заработную плату по шахте, городок взорвался. Цифра была фантастическая, просто астрономическая в понимании шахтерских семей. Видимо, на среднюю цифру сильно повлияли заработки руководителей шахты. И тогда на площадь, щедро унавоженную журналистами, потекли люди с квитками из бухгалтерии. К шахтерам присоединились их жены, матери, которые не видели таких денег. Но пока все удерживалось в рамках видимого спокойствия. Люди с квитками в руках воевали с ложью директора, ничего не требуя, кроме правды.

Сергей очень встревожился. Он чувствовал, что собирается облако событий, каждое из которых не является ключевым, но вместе они могут превратить толпу в разъяренного зверя. Сначала задержка экстренного выпуска на федеральных каналах, потом эта неуклюжая попытка директора спрятаться за ложью о средней зарплате. Еще немного, и облако событий превратится в грозовую тучу. И грянет буря. Серега помнил эту литературную красивость Горького. И точно знал, что только тот, кто никогда не жил среди шахтеров, мог экзальтированно призывать: «Пусть сильнее грянет буря!» У Сереги было другое мнение, прямо противоположное: «Не дай бог!» Он ненавидел политику и любил людей. Вместе это привело к тому, что он пошел на площадь подстраховать своих Сизифов. Правда, без квитка.

С утра шли похороны, и город покрылся сетью поминальных столов. В каждом районе, квартале, микрорайоне были накрыты столы с ритуальными блинами и водкой. К вечеру на площадь стали прибывать пьяные люди. Это возвращались с поминок друзья и родственники погибших. Сергей почувствовал, как облако событий начинает темнеть и в его грозовом чреве проблескивают молнии.

Люди двинулись к мэрии. Это была уже толпа, о которой мечтал Горький. Сергей шел с ними, не зная, зачем и почему. Он не был настолько наивен, чтобы мечтать о роли громоотвода, усмиряющего толпу. Но оставить их, пойти домой читать Милочке детскую книжку он не мог. Он шел и мрачнел, осознавая растущую ярость толпы.

В мэрию их не пустили. Мэр изъявил готовность разговаривать только с группой представителей. Тогда впервые прозвучало слово, режущее слух какой-то революционной романтикой, – «стачком». И народ начал выкрикивать имена. На одни толпа реагировала одобрительным ревом, на другие отмалчивалась или смеялась. Здесь кандидатов утверждали не единогласно, а громогласно. Например, как дядю Егора, которому вдогонку какой-то местный остряк дал указ: «Если что, так хоть накостыляй им там своим костылем!»

Сергей, твердо решивший в память об отце держаться подальше от всех этих революционных заморочек, смотрел на все происходящее с беспокойством стороннего наблюдателя. И как будто со стороны услышал свое имя и поднявшийся вслед одобрительный рев толпы. Так он стал членом стачкома.

Он не смог умыть руки, отойти в сторону, оставить этих людей, рассерженных и разгоряченных, наедине с их наивным бунтарским куражом, который непонятно во что выльется и неясно во что им обойдется. Сергей ругнулся и пошел спасать ситуацию, проклиная себя за это.

Мэр принялся было толковать людям, жизнь которых шла по схеме «мойка – койка», азбучные истины про законы рынка и священность прав собственности в том смысле, что городские власти не могут повлиять на хозяев шахты. Тогда люди решили, что с этой властью им говорить не о чем, нужна власть настоящая, которая на самом верху. Сергей не успел понять, как так вышло, как произошло, что из недр толпы, из ее разгоряченных пор и отчаянной удали выплыли слова «железная дорога». Он почувствовал холодок внутри, поскольку знал, что это статья. Не газетная, а самая настоящая, уголовная. Посягательство на бесперебойную работу железной дороги означает судимость со всеми вытекающими последствиями. Он также знал, что если это случится, то тоненькая ниточка, связывающая его со Светой в подобие семьи, будет разорвана.

Но люди смотрели на него как на вожака – молодого, умного, трезвого и здравого. Он не мог их остановить. И бросить не мог. Хотя понимал, что должен. Перед Светой и Милочкой должен. Но перед дядей Егором, перед матерью, перед отцом обязан стоять рядом с этими людьми, среди которых есть пьяные, грубые и необразованные, крикливые и сумасбродные, отчаянные и отчаявшиеся.

Все, от чего Сергей отгораживался годами упорной учебы, догнало его, накрыло с головой, подхватило и понесло, смывая прежние табу. Он почувствовал, что не может пихнуть ногой камень, который взвалил в гору этот разномастный и многоголосый Сизиф. Нужно было отправить домой самых нетрезвых борцов за права трудящихся, выработать требования, договориться о сроках их исполнения – словом, направить этот выплеск протестной энергии в конструктивное русло. Сергей пошел с толпой блокировать железную дорогу, чтобы власть обратила на них внимание. Настоящая власть, а не этот дурачок мэр.

И власть обратила. К утру на счету бастующих было две стычки с ОМОНом, который пока только разминался, ожидая более конкретных указаний, и телеэфир, в котором губернатор объяснил стране, что кучка забастовщиков пошла на поводу у криминальных элементов, пытающихся дестабилизировать ситуацию в регионе. Далее шло про политических конкурентов губернатора, про мировое зло в обличье иностранных агентов и прочее, на что Сергей не обратил внимания, поскольку губернатор начал показывать фотографии «деструктивных элементов» и называть их фамилии. То были члены стачкома. Специальные службы дело знали, что и требовалось доказать. Правда, фамилии прикладывались не к тем фотографиям, тут службы сплоховали или губернатор напутал. Серегина фамилия досталась дяде Егору, а тот дал ему свою, как будто усыновил. В другой ситуации можно было бы посмеяться, но сейчас было не до смеха.