Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 27)
– Меня Серегой зовут, Серым.
– А меня Викой.
– Вообще-то я не спрашивал.
– Но ведь хотел? – игриво спросила Вика.
Он посмотрел на нее в упор.
– Вообще-то нет.
Он сказал это так спокойно, что Вика ему поверила. Не собирался он спрашивать, как ее зовут, ему неинтересно. Но почему-то в этом равнодушии не было ничего обидного для нее, наоборот, жила какая-то самурайская умиротворенность, заразительная самодостаточность. Вике захотелось прислониться к этому парню, как матросу к мачте во время шторма. И еще она поняла, что он все поймет правильно.
Вика молча положила голову ему на плечо и обвила руками его шею. Он как будто совсем не удивился и, не говоря ни слова, приобнял ее и покачал, как маленькую. Это были объятия, которыми баюкают детей, разбуженных ночным кошмаром. И дети благодарно улыбаются сквозь сон, испытывая облегчение и избавление от малолетних страданий.
Долгий рассказ о себе и своей запутанной географии поместился в один ее всхлип и судорожный вздох. Но этого было достаточно, утяжелять подробностями эту исповедь не имело смысла, слова могли заслонить или даже исказить то главное, чем ей хотелось поделиться. Вика не испытывала потребности облекать чувства в слова, а Сергей не умел и не желал ковыряться в сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях, вытаскивая из них смысл. В этом они совпадали.
– Ничего, ничего, все образуется, – с интонацией старой няни говорил Сергей. – Ну, все, все. Жить-то надо, что ж тут поделаешь.
И Вика почувствовала, что помещается в его объятиях вся целиком, без остатка, будто маленький зайчонок в рукавичке доброго лесника. И даже когда их тела слились воедино, прочерчивая дуги на уже остывшем песке, ей казалось, что он одним пальцем гладит ее между ушей – больших и мягких заячьих ушей.
Отношения с Сергеем быстро вышли на тот уровень, который соответствовал их потребностям. Первая и, пожалуй, главная потребность состояла в игнорировании слов. Были дни, когда они болтали без умолку. Но разговор петлял вокруг нашествия тараканов, цен на манго, шуток по поводу соседей, всех бытовых вопросов и житейских подробностей, которые не имели большого значения ни для Вики, ни для Сергея. А то важное, что задевало сердцевину их мироощущения, тщательно оберегалось от слов, боязливо пряталось от фальшивого словоупотребления. По поводу важного и главного они будто, не сговариваясь, приняли обет молчания. С усердием фанатиков они берегли чистоту звучащих в них мелодий, не доверяя их исполнение неуклюжим словам, отвергая монологи и диалоги с той же решимостью, с какой микрохирург отказывается использовать для операции столовые ножи и вилки.
Вторая их разделенная потребность состояла в игнорировании химеры любви. Они шли друг на друга с открытыми забралами, на которых отчетливо читалось: «Не люблю». И это не ранило, не обижало, не задевало, потому что было взаимно. Они дорожили своей нелюбовью и оберегали ее от ненужных мечтаний и фантазий, строили на ней дружбу и привязанность. И даже сплетенные ночью тела и влажные от секса простыни не обряжались в фантазии о любви, в грезы о совместном будущем. Это был секс от избытка дружеского расположения, высшая форма единения и доверия друг к другу.
Вика обвивала Сергея, как лиана, ища опоры. И находила ее. Она забыла, когда последний раз плакала. Его самодостаточность и устойчивость словно проросли в ней. Дышать стало легко, а жить радостно. Но эта радость не зашкаливала, перерастая в эйфорию и восторг, на смену которым часто приходят тоска и депрессия, а оставалась простой, светлой и весьма умеренной радостью, зато долгой. Лиана становилась крепкой, способной жить без опоры.
Вика не задавалась вопросом, зачем Сергей возится с ней. Может, он спасатель по натуре? Или у него свои раны, на которые он накладывает Вику вместо пластыря? Или он просто привык спать в ее бунгало? Не все ли равно? Значит, ему так надо. Одно только она знала наверняка – что любви между ними нет. Но есть что-то иное, возможно, более сильное и глубокое, в чем оба нуждались, за что были взаимно благодарны. Из благодарности рождалась близость, верность, готовность умереть друг за друга. Но это, пожалуй, единственное чувство, из которого не вырастает любовь. Вика и Сергей это понимали, поэтому счастливо избежали взаимных упреков.
Они так прочно совпадали в душевных ритмах, что тем вечером, когда Вика подумала: «Как хочется выспаться одной, развалившись, как морская звезда», – Сергей впервые не пришел к ней ночевать. И она разлеглась, заполняя телом всю кровать, как раскисшая от соли медуза. А утром, встретив Сергея по дороге на рынок, ласково и беззаботно сказала ему: «Привет!» В этом слове было и «спасибо», и «прощай», и «я всегда твоя», и «отныне у каждого свой путь». Сергей расслышал это многозвучие и ответил ей так же кратко: «Привет!» – что означало: «Ты – лучшая, я – твой, мы – свободны».
У них были счастливые глаза. Глаза людей, готовых к жизни, в которой, может, чем черт не шутит, когда-нибудь повстречается любовь. Или не повстречается. Это уж как получится. Но жизнь больше не казалась надвигающимся тайфуном. Вика чувствовала, что стоит на этой земле с лицом, застывшим в самурайском спокойствии.
От избытка силы захотелось ею поделиться. Она, как мышь-вампир, решила вернуть долг той, которая прежде ее поддержала. Звонок старинной подруге Лесе был соблазняющим и повелительным:
– Лесь, привет! У нас тут вечеринка по случаю намечается. Приезжай!
И Леся приехала.
Леська была такой забавной. Похоже, она рассчитывала на феерию по поводу ее визита. Вика молча проглотила улыбку, видя, как сконфузилась Леся из-за отсутствия пышной встречи. Ничего, пусть привыкает. Тут не карнавал, а обычная жизнь. Не вполне, конечно, обычная, если сравнивать со столичной гнусностью. Скорее это жизнь малого российского городка, где все всех знают, судят, рядят, порицают и спасают. Только пальмы вместо сугробов и манго вместо картошки.
К тому времени Вика, не без помощи Сергея, нашла работу. Это была уборка в отеле. Работа не пыльная в том смысле, что в этом климате пыль отличалась немощью. Главным врагом чистоты был песок. Вика побеждала его в прямых столкновениях, но он просачивался партизанскими тропами и отвоевывал прежние позиции. Работа была нескончаемой. «Хоть в чем-то стабильность», – мрачно шутила Вика.
Постепенно она приспособилась жить с Лесей под одной крышей. Все-таки девочки они уже большие, обеим исполнилось тридцать с хвостиком. И хвостики тоже немалые, пяти лет от роду. В этом возрасте жить сообща, совместно пользоваться шкафами и тарелками не так заманчиво, как в юности. Коммунизм – он для молодых. С возрастом хочется некоторой буржуазности. Даже таким бунтарям, как Вика.
Но Леся так деликатно себя вела, что брошенные Викой тапочки оставались на своих местах, то есть в разных углах комнаты. Поэтому Вика их быстро находила. Она знала, что, если тапочки окажутся рядышком, как попугаи-неразлучники, при входе в бунгало, срок пребывания Леси на острове резко сократится. А так ничего, пусть живет сколько хочет.
Вика видела: Лесе действительно нужна ее кровь. Что-то у нее пошло не так. Не туда вывела ее дорожка знаний: не вознесла к вершинам, а затащила в бурелом. Пожить вдали от библиотек – оно вообще полезно, а уж таким хроническим отличницам, как Леся, просто необходимо. Вика скептически относилась к книгам, считая преклонение современного человека перед печатным словом чем-то вроде преклонения дикаря перед каменным идолом.
Вика иногда дразнила Лесю:
– Лесь, а ты можешь сказать фразу, в которой бы полностью отсутствовал смысл?
– Наверное, могу. Но это довольно непростая задача. Так с ходу в голову ничего не приходит, – отвечала, не ожидая подвоха, Леся.
– А как же ваш цех целые книги так пишет, если это так трудно? – с наивным видом спрашивала Вика.
Леся не обижалась. Она никогда на такие шутки не обижалась. Но прежде Леся прощала такие выпады с видом превосходства, мол, не будет она свой цех с профанами обсуждать. А теперь солидарно помалкивала, дескать, да, облажались товарищи по цеху, чего уж там… И эта перемена не укрылась от Вики. Значит, у Леси не крышу снесло, а фундамент треснул. Ей предстоит осилить капитальный ремонт. Пусть живет, сил набирается.
Вика знакомила Лесю с островными персонажами. Шутливо сватала ей Марка Ефимовича, обещая подарить им на свадьбу томик новых анекдотов для разнообразия его репертуара. Подгоняла для беседы Риту и Гошу, молодых соседей, обожающих давать новоприбывшим интервью про жажду странствий и «когда, если не теперь». Смягчала гонения Феди и Вени, двух балбесов, промахнувшихся временем и местом. Им бы в коммуну хиппи попасть, там бы их пофигизм обменивался на травку по выгодному курсу, а они, бедолаги, здесь под ногами путаются. И зло на них берет, и жалко их.
Даже с Сергеем пыталась Лесю познакомить, но что-то там у них не срослось. Заискрило, заскрежетало. Еле потом успокоила подругу. Сергей, конечно, парень жесткий, но все же мог бы помягче себя вести, все-таки это Викина подруга. При встрече попеняла ему:
– Ты зачем так? Порезвился? А я потом полночи ее успокаивала.
– Ну прости. Не было сил слушать эту романтическую хрень про дауншифтеров. А что? Так сильно задело?