Лана Барсукова – Любовь анфас (страница 26)

Из нее как будто вынули стержень. Такая Вика могла спать сутками, лишь бы прошел этот день, за ним следующий. И это рвало душу Ольги Петровны. Чем более мирным становился их диалог, тем сильнее сжималось сердце матери от жалости к своему ребенку. Вика напоминала побитую собаку, которая не смеет скалиться и кусаться, а только виляет хвостом, чтобы ее больше не били. «Кто ж ее так?» – думала Ольга Петровна. Но вслух не спрашивала. Зачем? Что это даст? Пусть отлежится.

Забегала Леся. Лицо старательно довольное, но с кислинкой, как от лимона, присыпанного сахаром. Подругам перевалило за тридцать. У Леси диссертация защищена, книжка написана, семьи нет. Ольга Петровна тихо радовалась последнему обстоятельству. Все-таки хоть в чем-то Леся не обошла ее Вику. Выходило, что отсутствием семьи Вика расплатилась за свое сумасбродство, а Леся – за свою рассудительность. Одна перегнула палку, а другая ее недогнула. «Вот ведь как сложно все. И где эта золотая середина? Поди угадай», – думала Ольга Петровна. Но вслух – ни-ни. Она вообще открывала рот с осторожностью, как будто рядом с ней жил тяжелобольной человек.

И Вика отлежалась в этой тишине и покое, под бормотание телевизора и отчеты Леси о проделанной работе. Любая рана затягивается, тем более когда речь идет о молодом теле или молодой душе. Молодость вообще обладает огромной живительной силой. Лучше любого прополиса заживляет. Но на теле остается шрам. А на душе? Душа принимает в себя новую правду о мире и своем месте в нем, обживает ее, учится ладить с этим. Это если душа умная и обучаемая.

Вика умела учиться. Это была ее самая большая тайна, чего не знали о ней ни Ольга Петровна, ни Леся, ни учителя. Ее душевная организация казалась всем простой и прямой, как палка. Но палка оказалась гуттаперчевой. Путь самоедства и затяжной депрессии был отринут. Вопрос: «Почему мир не бьется в конвульсиях от невыразимой любви ко мне?» был забракован как бесперспективный. Вика пережила опыт, подаренный ей викингом, и сказала себе очень просто, без надрыва и истерик: «Да, жить надо в своей стае». Осталось ее найти.

Стая политтехнологов была, по сути, бандформированием, отрядом особого назначения и быстрого реагирования. Вступать в их ряды не хотелось.

Стая таких, как Майкл, тоже была неподходящей. В этом Вика честно призналась себе и закрыла этот вариант на будущее. Слишком сильно эта стая напоминала ей стадо. Стадо травоядных бизонов. В памяти вставала огромная, дебелая индейка, которую Вика пыталась украсить засунутым в зад яблоком. Индейка была устрашающая, как уменьшенная копия бизона. Это зрелище отбивало у Вики всякий аппетит. Чтобы его нагулять, нужно бегать трусцой. Вика побежала и… убежала в другую стаю.

Стая хиппи снова оказалась не своей. «Дети цветов» напоминали ей бабочек. Родиться, покататься на волнах ветра, похлопать радостно крылышками и умереть – для Вики такая программа была слишком усеченной. Все-таки российская основательность давала о себе знать. То ли климат виноват, то ли проповеди Ольги Петровны, но не получилось быть бабочкой, хоть и старалась. Конечно, на фоне Леси Вика чувствовала себя легкомысленной и бесшабашной, свободной от краев и границ. А вот в сравнении с гитаристом Джоном выходило, что края и границы она блюдет, кожей чувствует. И в сладком запахе марихуаны противное российское обоняние ловило нотки тревоги и опасности. Совершенно не подобающее для бабочек обоняние.

Стая любителей гуано опять-таки чужая. Это были совсем не бабочки. Скорее муравьи – трудолюбивые и целеустремленные. С острыми жалами и жопами, наполненными кислотой. И Свен как часть общего муравейника знал и любил свою роль в этом заведенном порядке. А ей роли не нашлось. Не мог же он променять целый муравейник, в котором все работает как часы, на одну маленькую Вику. Неравноценный обмен, однако. Тем более для того, кто заточен на поиск эквивалентности даже в жизни мышей-вампиров. К тому же Вика не умеет топить камин, а для Свена жизнь прожита зря, если в итоге не заслужить право пустить струю дыма в небо над Стокгольмом. Вика не хочет пускать свою жизнь в дымоход. Так что все правильно, не ее это стая.

А какая ее? Так, чтобы работать, но не как муравьи. Чтобы летать, но не как бабочка. Чтобы хрустко грызть яблоки, а не засовывать их в индейку. Чтобы бегать от избытка сил, а не по поводу лишних калорий. Чтобы гитара не забивала все остальные звуки жизни. Чтобы быть не бабочкой, не муравьем, не бизоном, а человеком, и желательно счастливым. Где найти такой остров? И знать бы, каково это – быть счастливым человеком?

По молодости и неопытности Вика думала, что только чемодан дает пропуск в новый дивный мир. Чемодан – универсальный ключ ко всем шифрам мира. Чемодан – самое прекрасное зрелище для мечтательных или заплаканных глаз. Стоит ему раскрыть свое чрево, как кажется, будто это и не чемодан вовсе, а ковер-самолет, который понесет далеко-далеко, но обязательно в хорошем направлении, в страну, где небо голубое, яблоки сочные, а мужчины настоящие. И Вика вновь решительно стащила потертый чемодан с ветхой антресоли.

На этот раз путь ее лежал на Юго-Восток, где моря не заперты в границы суши, а свободно переливаются в океанские воды. Где смуглые люди придумали тысячу способов сделать рис съедобным и даже вкусным, а жизнь терпимой и даже счастливой.

Вика прибилась к островной колонии соотечественников, которые ловили солнце и удачу. С солнцем проблем не было, оно было даже в избытке. А вот удача показывала зубки и противно высовывала язык. Поэтому состав приезжих постоянно менялся. Толпы разочарованных мигрантов уезжали, проклиная тайфуны, жареных кузнечиков и крикливых туземцев. На их место заступали новые беглецы от холодов и серости российских мегаполисов.

На острове, куда приехала Вика, жизнь была похожа на бусы: ничтожные события, разные люди, мелкие споры и минутные радости были подобны бусинкам, россыпь которых придавала песочно-пальмовому пейзажу колоритность и задорный блеск. Поначалу Вике казалось, что события-бусинки не связаны между собой. Но очень скоро она поняла, что они словно нанизаны на особый дух этого места, что создавало неповторимую реальность островной жизни. Здесь злость укрощалась шумом волн, зависть растапливалась жгучим солнцем, а улыбки были сокращенным приветствием даже незнакомых людей. Здесь никто не бегал трусцой, но у всех были округлые икры на ногах, потому что ходить по песку было трудно и вязко. И никто не засовывал яблоко в зад кальмару, за что Вика особенно ценила местную кухню.

Здесь было хорошо. Быть несчастной и плакать в этом райском месте было стыдно. И Вика стыдилась своих слез. Но ничего не могла с собой поделать. Она не находила почвы под ногами и плакала от одиночества, от отсутствия своей стаи. Плакала часто, удивляясь тому, насколько похожи на вкус слезы и морские брызги.

Чтобы не быть совсем одной, завела малюсенький романчик с Марком Ефимовичем, проктологом из Урюпинска. Его положительность не оставляла сомнений: не пил, не курил, деньгами не сорил. Умеренность и сдержанность были его основой. Шутил он строго предсказуемо, чередуя ограниченный набор анекдотов и вкрапляя смешные, как ему казалось, словечки. От этих консервированных шуток у Вики чесались руки его задушить. В какой-то момент она испугалась, что не сдержится, и отношения оборвала. Лучше жить одной на морском берегу, чем в густонаселенной тюремной камере.

Однажды Вика провожала день, сидя на остывающем песке. Солнце так красиво уходило за горизонт, как будто не было уверено в скором возвращении. «Прощайте, запомните меня красивым», – говорило оно волнам. А волны угрюмо роптали: «Сколько можно? Каждый вечер одно и то же. Куда ты от нас денешься? Побегаешь и вернешься».

Вика напрягала слух, вслушиваясь в этот диалог и сочиняя возможные ответы солнца. Почему-то ей очень хотелось, чтобы волны были поставлены на место за их самоуверенность. Играть, взяв в компаньоны солнце и волны, было так увлекательно, что она не заметила, как рядом присел парень. Ладно, пусть сидит, лишь бы не мешал.

– Волны сегодня ласковые, – сказал он, как будто самому себе.

Вика раздраженно молчала, тишина была нарушена. Но парень, похоже, не нуждался в собеседнике, он умел говорить сам с собой:

– Вообще-то не верю я им. Не иначе как шторм будет.

– Ты на большой земле в Гидрометцентре работал? – ворчливо поинтересовалась Вика.

– Нет, на шахте.

– А чего вылез?

– Откуда?

– Из шахты.

– Обстоятельства помогли, – сказал он, встал с песка и пошел к воде, словно забыв про Вику.

И чего подходил, спрашивается? Только волны распугал. Они теперь просто шумели, ничего не говоря солнцу. Вике стало обидно. Подошел, когда не звали. Отошел, когда не прогоняли. Захотелось завладеть его вниманием.

– Ты тут давно? – крикнула она ему в спину. – Я тебя раньше не видела. Как тебя зовут?

Он не ответил. Постоял у кромки воды, покидал песок, зажимая его пальцами ног. Получалось не очень, песок разлетался, кучность стрельбы была низкой. Парень сдался, вернулся и снова сел рядом.

Вика поняла, что нить разговора плотно обмотана вокруг его руки и только он решает, будет ли продолжение. Через какое-то время, словно в благодарность за ее молчание, парень сказал: